Глава 1. Трудности юной Крауч (1/2)

«Выпускной год. Год, который некоторые хотят пережить и забыть, а кто-то — успеть проявить себя в последний момент. Когда школа перестаёт удивлять, и ты чувствуешь своё превосходство над правилами, порядками и другими учениками. Раздутое эго, гормоны и полная неопределённость. А также выпускные экзамены, которые решают всё и ничего одновременно. Год, когда преподаватели тайно делают ставки на то, кого из нас ждёт светлое будущее, а кто станет серой фигурой в волшебном мире. Когда девушки могут насладиться последним глотком свободы, прежде чем вернуться в нескончаемый институт семьи…»

Морриган Крауч упорядочивала свой внутренний мир в дневнике, непозволительно своевольно подтянув под себя ноги на скамье. Недавно ей посоветовали, что изложение мыслей на бумаге способствует смягчению переживаний, а у девушки их было ой как много в последнее время. Пока её текст выходил несколько вычурным и даже высокомерным, но кто не хочет казаться важнее на бумаге, чем является на самом деле?

Компанию за столом Большого зала ей неизменно составляла лучшая подруга и женский лидер факультета Слизерин — Имельда Рейес.

— Только посмотри на этих второсортных подражательниц с пятого курса! — Имельда не смогла удержать острые комментарии, одаривая всех проходящих надменно-оценивающим взглядом, при этом громко хрустя полезными сухофруктами. — Всё не дождутся, когда мы выпустимся, чтобы занять наши места. Нина из кожи вон лезет — так сильно старается подражать тебе. А Энди с Когтеврана так вообще заявила, что станет лучшей по квиддичу! — Рейес изобразила показательное недоумение, не терпя посягательницу на свой почётный титул первой в спорте. — И это учитывая, что её взяли в команду лишь потому, что главный загонщик сдал позиции после сложного перелома. Который я же и подстроила. — Колкая брюнетка бурно засмеялась, представляя, как расправится подобным образом и с Энди — а подобные несчастные случаи она создавала с такой же лёгкостью, как щёлкала орешки.

— Имельда, ну ты и подлая сплетница. — Морриган забавляли нападки подруги, но сама она никогда не злословила за спинами других. Во всяком случае, вслух.

— Нет, я образованна, остроумна и прямолинейна. И добилась я своего титула трудом и потом. Разница есть! Поэтому, если мне есть что сказать, значит, всем следует прислушаться к моему мнению.

— Конечно-конечно. — Слегка переменив позицию, чтобы Рейес, не дай Мерлин, не подсмотрела в её сымпровизированный дневник, Морриган продолжила свои записи. Чем глубже она погружалась во внутренние рассуждения, тем ближе продвигалась к своей самой сокровенной тайне:

«Дорогой дневник,

Он всегда смотрит, наблюдает. Знает, где ты, замечает перемены. Видит больше, чем другие, хотя незрячий.

Оминис Мракс. Кому-то его жалко из-за врождённой слепоты, кто-то не осмеливается связываться с ним под страхом гнева рода наследников Салазара. Самые благородные из нас закрывают глаза на его порок и общаются с ним на равных, уважают за острый ум и таланты. Есть и те, кто недолюбливает Оминиса из-за характера, который стал невыносимо резким в последний год: от слепца ничему не скрыться, и он беззастенчиво говорит всем правду-матку в лицо. А уродливая правда, как известно, глаза колет. Я же его… — Морриган задержала перо, прежде чем доформулировать своё отношение к сокурснику одним словом, — ненавижу.

Этой ненависти не было раньше. Как и страха перед Оминисом. Никаких эмоций к нему не существовало и в помине до пубертата, до того, как Мракс вытянулся в росте и испортился нравом. Куда подевался тот тихий и скромный юноша, который постоянно где-то прятался и старался быть незаметным? Теперь же он, как и его уродливые глаза, мерещатся везде».

Девушка зажмурилась, лишь бы прогнать его образ с подкорки сознания. Каждый раз, стоило ей увидеть или подумать об Оминисе, рассудок терялся в неконтролируемом помутнении. Крауч успокаивающе повела пером по линии челюсти, склонив голову вбок, словно мечтала. «Уродливые» — какое же грубое слово она употребила! Слишком неподобающее для тихони-Морри, мышки Слизерина.

Её даже почти никогда не называли полным именем, Морриган, потому что оно было слишком серьёзным и величавым для такой малышки, как она.

Отвлёкшись от дневника, девушка растёрла ладонью шею, а заодно и поправила бант на шее. Ну как, бант — скорее, бантик, ведь даже узелок её узкой зелёной ленточки казался щуплым и хрупким под нежным фасоном закруглённого воротничка. Вся её одежда была тщательно подобрана семейным модистом с акцентом на дорогую сдержанность: элегантные блузы, жилетки и юбки до щиколоток — и никаких входящих в моду брюк или вычурных рюш. Форма Крауч не кричала о неуверенности в себе, скорее, изнеженности: девушка всегда выглядела опрятно и несла себя с достоинством.

Вот только внешний вид Морриган являлся обманчивым, так как не поспевал за внутренними метаморфозами девушки. Она слишком стремительно взрослела в последнее время, настолько, что порой сама не узнавала себя. С появлением мечты стать мракоборцем у неё начали раскрываться доселе неизведанные черты характера. Откуда ни возьмись появился стержень, упрямство, в том числе и вспыльчивость. И в то время как воспитание чистокровной волшебницы не допускало публичного выплеска эмоций, а особенно — Мерлин упаси — истерик, она довольно часто сбегала в неприметное место, чтобы выпустить пар и прокричаться под заглушкой. Мысленное одаривание эпитетами и посылами всех неугодных постепенно переросло в постоянный ритуал, оттого она и завела дневник: дабы взять новую, доселе неизвестную бурю эмоций под контроль. Правда, судя по последующим записям, пока что этот метод не очень-то и помогал:

«Когда бездонные тусклые глаза Мракса опускаются на тебя, они проникают прямиком в душу, в самую сущность. Туда, где спрятана душа. Её никто не должен видеть. Он не смотрит — он ставит метку. Ужасная, противная метка, которая оставляет после себя грязный след и заставляет проводить больше времени в душе, лишь бы смыть потустороннее прикосновение, оставленное представителем одной из самых тёмных известных семей. Потому что иначе однажды он отыщет меня по метке и отправит в загробный мир. И тогда я проснусь с такими же безжизненными глазами, как у него, и сама стану мёртвой».

Почерк Морриган стал скрипучим и размашистым, отражая поднимающуюся истерику, пока она, стиснув губы до онемения, изливала всю бессильную злость на ни в чём не повинный пергамент:

«Каким-то образом в один момент моим боггартом стали его незрячие глаза. Пыльные, остекленевшие, как у трупа. Ну кто разрешил трупу бродить по Хогвартсу?! Учиться, есть, спать среди нас, живых. А Мракс слышит — всё слышит… и, — гадость какая! — порой принюхивается. Из-за него я постоянно теряюсь и рискую завалить экзамены, упустить свой шанс на свободу и независимость. Каждый раз, когда профессор Гекат выпускает боггарта, на меня выкатываются его пленящие серо-сизые глаза, и я каменею, не в силах что-либо сделать с ними».

Выговорившись, девушка спрятала лицо в холодные ладони и принялась коротко и часто дышать в попытке успокоиться. Вернув самообладание, Морриган подвела свою исповедь к концу аккуратным курсивом:

«Но с меня довольно страхов и саможалости. Я поставила себе цель: стать незаметной для Мракса. Ведь «Ридикулус» на живого человека не наложить, тем более на мертвеца — подобное действие сродни неуважительному расхищению могилы. Но я могу стать незаметной для нечисти, такой, чтобы она никогда не нашла и не утянула меня за собой в царство мёртвых…»

Внезапно Имельда громко хлопнула по столу, заставив Крауч подпрыгнуть на месте.

— Так, нечего рассиживаться, пора на Трансфигурацию! — бойко скомандовала она всем слизеринцам их курса, не терпя опоздания на занятия. — За-а мной!

Морриган тотчас пришла в чувства. Действительно, нечего раскисать из-за какой-то временной, хоть и тревожащей трудности. Исписанная страница оказалась вырванной из записной книжки, скомканной и втиснутой в питьевой кубок, следом — подожжённой точным «Инсендио», которое тут же устранило постыдное доказательство трусости Крауч.

— Повтори, — постучала она всё ещё горящим кубком по столу, и тот поспешно заполнился водой, туша её выходку.

Морриган резво осушила пепельный «напиток», аж запрокинув голову. Она делала всё молча, но её действиями руководили эмоции, оттого выходили отрывистыми и несколько драматичными. Волшебница заключила пакт с самой собой: проглотив пепел своего страха, она обещала побороть его. Морриган не знала наверняка, работал ли этот ритуал, но он однозначно придал ей сил и решительности.

— Эй, Крауч, догоняй нас! — поторопила её Имельда, которая уже ждала в конце слизеринского стола. — Я обязательно помогу тебе с насыланием порчи, только давай мы сначала закончим с учебным днём?

— Иду-иду, — монотонно отозвалась та, поспешив за факультетом.

Конец февраля выдался на удивление тёплым, поэтому все единогласно согласились пройти в учебное крыло через внешние дворики, а не через лабиринт коридоров и лестниц.

Группа слизеринцев направилась на выход из зала, задержавшись у четырёх двухъярусных сосудов с баллами факультетов. Показатель стараний Слизерина, приличная горка изумрудов, переливалась в нижнем отсеке стеклянных часов. Вот только никто из учеников в зелёных мантиях не торопился радоваться успеху и хвалиться даже простым замечанием: «А мы молодцы!». Нет — амбиции побуждали каждого слизеринца сосредоточить внимание на верхнем отсеке сосуда с ещё не заработанными изумрудами. Их умы усердно заработали, придумывая, как заслужить больше баллов, если не все. Только когда они реализуют весь потенциал и все изумруды без остатка пересыпятся вниз часов, вот тогда они и отпразднуют. И то это неточно.

Морриган вышла во двор, закутавшись в тёмно-серую мантию. Ей всегда нравился вид с этой точки — Большой зал находился близко к отвесу скалы, и с его окрестностей открывалась захватывающая дух панорама на шотландское нагорье. Девушка задержала дыхание, впитывая в себя красоту вокруг. Слева, за краями Чёрного озера, простирались величественные горы, их пики были покрыты снегом, а вдоль каменистых склонов можно было разглядеть фату красивых водопадов, которые искрили радугой в солнечные дни. Правее проглядывались дымок да очаровательные косые крыши чудаковатого Хогсмида, излюбленной деревушки всех учеников, ну а совсем справа виднелся железнодорожный арочный мост. Порой Морриган слышала, как проезжает алый поезд, и фантазировала, куда же и по каким делам спешат его пассажиры…

— Ха-а! — Морриган не сдержалась и подбежала к ограждающему каменному парапету, не удержав удивлённого возгласа, когда углядела пролетающую вдалеке семью гиппогрифов. Порыв прохладного ветра растрепал её тёмные волосы, приподняв полы мантии и юбки, отчего те захлопали, словно крылья этих волшебных существ.

Какое же здесь небывалое ощущение свободы!

— Не отставай, Крауч! — окликнул её один из сокурсников, возвращая в реальность. — И как ты не боишься стоять так близко к обрыву?

— Как-как? За ним же лестница, ведущая к лодочному домику, — передразнила она, в приподнятом настроении догнав группу, — а даже если я и упаду, меня всегда спасёт заклинание.

Слизеринцы покачали головами на её непредусмотрительную храбрость. Наблюдая через плечо, как удаляются гиппогрифы до размера маленьких точек средь пасмурных облаков, Морри размышляла о своих страхах:

«Высоты я не боюсь… Покалечиться — тем более. Про волшебных существ вообще молчу, — мысленно перечислила она все угрозы для жизни, когда заходила в учебное крыло, бездумно следуя за серо-зелёными мантиями. Она часто проводила внутреннюю оценку своих сил и недостатков — если она помышляет стать мракоборцем, то ей стоит знать свои слабости. Не страшили Крауч и оборотни, и вампиры, и мучительные проклятия. Гораздо более жуткими ей казались люди, их непредсказуемость, истинная сущность и помыслы за милыми улыбками. — А до дрожи пугает меня лишь…»

Морриган споткнулась, не заметив выступ дверной рамы при входе в класс. Её нога проскользила в попытке обрести равновесие, и в итоге обошлось без падения. Девушка совершенно не задержала поток учеников и с лёгкостью позабыла бы о мимолётной неловкости, не потревожь она Мракса, который, оказывается, всё это время шёл перед ней.

«Нет!» — ужаснулась Крауч, надеясь остаться незамеченной. Не тут-то было.

Сначала высокая фигура Оминиса замерла, будто размышляя, обращать внимание на возню позади или же нет. Чаша весов склонилась не в пользу Морриган, точно так же, как Мракс медленно-медленно развернулся и наклонился корпусом в её сторону. Он никогда не «кидал взгляд» или же «смотрел украдкой». Ввиду отсутствия зрения, он задействовал остальные органы чувств на свой раздражитель. И сейчас светловолосый волшебник с неживыми глазами навис над Крауч, жутко глядя поверх неё, пытаясь разобраться, что произошло и из-за кого.

— Неужели в твоей семье не преподавали изящество? — определил он пол непутёвого студента лишь по поступи. Когда же Морриган не сдержала возмущённое покашливание, он сразу угадал по голосу, кто потревожил его чуткий слух невыносимым шарканьем: — Крауч. — Прозвучала её фамилия как приговор.

Знал бы Мракс, к каким методам прибегали для наказания в семье Морриган за проступки, причём любые, придержал бы язык за зубами. Но сейчас она не думала о доме, нет. Как она могла, когда её пронзил укоризненный незрячий взгляд, подавляя, заставляя съёжиться, вжать голову в шею и слегка пригнуться в опаске, что его безжизненные глаза вот-вот высосут из неё душу? Внутренний голос, ослабевший до писка, жалобно взмолился: «Отвернись, отвернись, перестань смотреть на меня так… так!..»

Перед глазами потемнело. Обзор сузился до источника опасности, мир вокруг расплылся и потемнел. Горло сжалось в спазме, мешающем сделать вдох. Ноги подкосились, угрожая обмякнуть у всех на виду. Морри падала в спирали вертиго; покачнувшись, она беспомощно заозиралась, пытаясь найти спасение или же помощь.

«Почему, почему никто не замечает, насколько мне плохо? — Глаза зажгло от подступающих слёз, а гортань пульсировала в нехватке воздуха. — Почему все настолько равнодушны, когда он вот-вот…»

«Сделает что?» — перебил панику голос благоразумия, выдёргивая девушку из омута отчаяния и возвращая в действительность. Крауч потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы взять себя в руки и вспомнить, что перед ней стоит никакой не мертвец, а всего лишь сокурсник, что они находятся в людных помещениях Хогвартса и что Оминис ни за что не притронется к ней.

Морриган тут же собралась: повела плечами, проморгалась и прочистила горло, будто помутнения и не было.