Знакомство (1/2)

Это, наверно, Богу угодно,

Если с тобой посчастливилось встретиться.

— Николай Николаевич Добронравов

1965 год, ГАБТ

Раннее утро, а театр уже гремит от музыки Арама Хачатуряна, криков Юрия Григоровича, резких замечаний Альгиса Жюрайтиса, топанья нескольких десятков ног танцоров балета.

— Цифра… 15. Мы сделали много мест вниз, – обратился дирижёр к скрипачам, – и сделали для того, чтобы это было быстро, молниеносно, пугающе! А вы делаете длинно, как в «Лебедином»!.. Люди в космос летают, а вы простые ноты сыграть не можете, – Жюрайтис поднял палочку и бросил взгляд на сцену. – Григ!

— Да… Сейчас! Ты меня поняла? К чёрту, что ты уже знаешь конец. Рабство сильнее вас, оно имеет власть. Но ты рабыня, а не животное. Ты любишь! Ты должна верить в своего Спартака, который освободит себя, тебя и всех остальных от гнёта! До последнего верь в его силу! Покажи, что ради твоей воли мужчина, подобный тебе по социальному статусу, может поднять легионы рабов и взбунтовать армии римлян! – пояснял Юрий юной Люде Семеняке, напуганной таким напором, но готовой перевоплощаться в кого угодно, только попроси её об этом Григорович. Балетмейстер переместился на рампу, вперяя полные требовательности глаза в хрупкую девочку.

— Цифра 15, будьте любезны.

Оркестр завёлся, как хорошо отрегулированный механизм. Скрипки выстрелили первые ноты. Зал наполнился мелодиями, окутывая всех присутствующих порывом страсти и борьбы. Жюрайтис, изогнув бровь, внимательно следил за каждой нотой, сообщая её музыкантам.

— Быстрее! – стиснув зубы рычал Юрий. – Вы не попадаете в музыку! Люда! Ты не просто женщина — ты символ! Символ силы и свободы!

Семеняка, охваченная этой энергией, почувствовала, как кровь горит в её венах, а сердце колотится в страхе за Спартака. Она закрыла глаза и на секунду представила, как сжимается воздух от напряжения битв армии рабов с армиями римлян. Сосредоточившись на адажио, балерина должна была предстать затонувшим маяком, который стремится освободить храбрый фракиец. Но… Ирек совершил самый ужасный из всех провалов на сцене — подбегая к Людмиле, запутался в ногах и упал. Григорович остановил Жюрайтиса, подойдя к танцору и нагнувшись к его уху, резко что-то проговорил и вновь кивнул дирижёру.

— Цифра 15, ещё раз!

***

У Образцовой несмыкание связок и бронхит впридачу, поэтому она числилась на больничном и впервые пришла в Большой не работать, а отдохнуть и повидаться с коллегами — где-нибудь засесть в уголочке и наблюдать, как они творят искусство.

— Тамарка, пойдём в зал? А лучше — за кулисы! – любопытная Елена без всяких прелюдий, «привет» и «как дела», схватила встретившуюся Синявскую за локоть и повела в направлении Исторической сцены, не дожидаясь ответа: там, по мнению Образцовой, точно кипит работа, о чём свидетельствуют звуки могущественной музыки, от которой вибрируют стены коридора. Тамара была только за. Её рабочий день, на удивление, лёгок: единственная репетиция «Сна в летнюю ночь» Бриттена на той же сцене, куда они идут.

В тёмных кулуарах они, молодые и зелёные певицы, натыкались на танцоров балета. Им сложно было представить, что эти потные, еле дышащие от нагрузки люди выходят на сцену героями сказочных сюжетов, которые в злых ли, добрых ли образах выглядят неотразимо. Монтировщики сетовали на посторонних, которые, помимо того, что «шляются, где не положено, разинув рты», ещё и мешают работать.

— Антракт! – объявил дирижёр. Музыканты разошлись кто на улицу курить, кто в буфет, кто бродить по коридорам, а кто остался в яме штудировать партитуру.

Невесомой ручкой Образцова отодвинула край занавеса, и её взору открылся зал, похожий на храм и дворец одновременно. Всё её существо наполнилось благодатью — сколько она уже спела здесь и сколько ещё предстоит! В такие моменты созерцания Елена полностью осознавала, что ни на какие сокровища и замки за рубежом она не променяет ни Союз, ни работу в Большом, ни Музыку. Пусть она находится в Италии, Франции или Германии, но она должна быть связана ниточкой судьбы с родиной и принявшим её под крыло театром. Без них она и не знала, как существовать.

Её внимание привлёк Жюрайтис за пультом. Каждое его движение, даже во время перерыва, было полно медлительной уверенности и лиричности, концентрации на искусстве. Елена ходила на балетные спектакли, в программках которых в строчке «Дирижёр…» писалось литовское имя, и вот наконец она увидела, из-под чьих рук на тех спектаклях текла музыка. По немногим слухам из балетного цеха в оперном, Образцова знала о Жюрайтисе три вещи — эгоист, консерватор, сердцеед — в обобщённом определении сложный. Сложный человек — говорит одновременно обо всём и ни о чём.

Сейчас он выглядел действительно грозно: возвышался над флейтистом, как ястреб над птенцом.

— Не усугубляйте своё положение, Владимир. Вы уже не в первый раз вступаете не в том месте, – понизив голос, добавил. – Хоть в дирекцию театра пиши.