Глава 9. Ингредиенты йорзского владычества: деньги и потребительство (1/2)
Но пока
доллар
всех поэм родовей.
Обирая,
лапя,
хапая,
выступает,
порфирой надев Бродвей,
капитал –
его препохабие.
Владимир Маяковский
«Вызов»
Если бы нас по-умному спроектировали, то при увеличении потребления наши желания снижались бы. Но наша человеческая трагедия как раз в том, что чем больше нам дают, тем больше мы желаем. Ещё больше, ещё быстрее, ещё сильнее… И то, что вчера неожиданно доставило нам удовольствие, сегодня уже покажется само собой разумеющимся, а завтра и этого будет мало.
Роберт Сапольски
«Биология добра и зла: как наука объясняет наши поступки»
— Большой Тони даже собственную мать продаст за финик.
— Это предложение?
М/ф «Ледниковый период 2: Глобальное потепление»
В рыночной экономике любая вещь имеет цену, но ничто не имеет ценности.
Жак-Ив Кусто
У нас воруют намного больше, причём нигде не убавляется, такая страна.
Виктор Черномырдин
Где нога благородного Звёздного Баригальди (или ноги благородных Звёздных Баригальди) вряд ли когда-то ступала (ступали), так это на Оорямбе, захудалой планете в Шлейфово-Укрытом Межрукавье. Силмаку и Накету, которые уже подлетают к орбите, этот мир до боли напоминает родную Бедантию: в отличие от большинства планет, которые пестрят разнообразием ландшафтов и экосистем, Оорямб однообразно пустынный. Цветовая гамма этой планеты полностью совпадает с миром-побратимом: жёлтая атмосфера, красные, чёрные и жёлтые пески и желтоватая же вода в редких водоёмах. Бедантия в своё время постарадала от людской жадности, а потом и от религиозного фанатизма. Сначала бедантиевцы, как нередко поступают представители не слишком развитых умственно видов со слишком развитыми технологиями, буквально выкачали из планеты все возможные ресурсы. Погоня за прибылью и бесконтрольный рост населения опустошили богатые недра, свели на нет густые леса и превратили в жалкие лужи бескрайние моря. Когда, казалось бы, стоило остановиться, подумать и что-то изменить, на Бедантии возникла новая религия — единственноверномолие, согласно которой всё в руках божьих, и самим ничего делать не надо, кроме как истово соблюдать все заповеди, молиться, поститься и всеми силами умножать и без того немаленькое население. Неудивительно, что на Бедантии с тех пор не выросло ни одного дерева…
В особой религиозности аборигены Оорямба, юууны — двуногие, длиннохвостые, трёхглазые существа, отдалённо напоминающие грифов, у которых почти из самого кончика «клюва» растут длинные руки с тонкими пальцами, а два выроста внизу головы несут на себе окружённые настоящими клювами рты — ранее замечены не были. Поэтому за плачевную судьбу их мира ответственны какие-то другие мотивы.
Неужели те же, что изначально сгубили Бедантию?
— Силмак, а мы точно на другую планету попали? — полушутливо-полусерьёзно интересуется у своего напарника Накет, замаскированный под юууна с ярко-оранжевым хвостом. — Блин, ваще всё то же самое, что дома!
— Ну, ты людей в балахонах видишь? — задаёт встречный вопрос «юуун» с чисто-белым хвостом.
— Нет. Вот до хрена всякой рекламы вижу, а людей — да, представь себе, ваще нет!
В самом деле — куполообразные здания юуунов вблизи свободной посадочной площадки для звездолётов, где приземлились Силмак и Накет, пестрят многочисленными рекламными щитами, плакатами и просто написанными на стенах слоганами.
— Вот бы Стефана сюда с блокнотом, — усмехается шнырявка.
В самых идиотских выражениях, насквозь пропитанных ложью, местные торговцы предлагают самые разные товары и услуги: технику, еду, дома… образование… медицинскую помощь… а за каких-то четырнадцать тысяч кретитов (именно так называется валюта этого мира) любой желающий может приобрести себе самого настоящего бесправного раба, за пятнадцать тысяч — рабыню.
Наконец, особенно яркий рекламный щит — по краям которого, кстати, отчётливо виднеются йорзские мозговзломы — расхваливает лавку некоего Уувафа Жуугика, у которого можно купить… честь и совесть.
Буквально.
Совесть — всего за девять тысяч кретитов, честь — за семь тысяч (но только до завтрашнего вечера, потому что сейчас на неё действует скидка в один промилле).
— Вот же, блин, мерзота, — прочитав с десяток рекламных сообщений, плюётся Накет. — Интересно, тут есть хоть что-то, что не продают и не покупают?
— Как бы нас с тобой в мешок не засунули и не продали в рабство, — не на шутку тревожится Силмак и принимается напряжённо всматриваться в окружающих юуунов.
Судя по всему, до новых «сородичей» юуунам нет никакого дела. Всё окружающее пространство представляет собой один сплошной базар, где торговцы, перекрикивая друг друга, хвалят товары и ругают конкурентов, а покупатели громко торгуются и вслух пересчитывают деньги — вполне себе наличные, в виде небольших металлических пластинок, как замечают человек и шнырявка. Базар этот, видимо, находится в богатом районе: во-первых, каждый покупатель и продавец обвешан браслетами и кольцами, которые инкрустированы разноцветными камнями, во-вторых — в самом центре базара расположена роскошно украшенная палатку, в которой продают рабов, а в-третьих, у каждого продавца и покупателя есть своё вьючное животное — унхоор. Это существо во всём похоже на юууна, только вместо клювовидного носа с руками у него толстый и гибкий хобот, а на спине расположено два ряда небольших треугольных горбов. Унхооры обвешаны толстыми сумками и тюками так, что еле держатся на ногах. Чуточку легче становится им тогда, когда какую-нибудь тяжёлую суму тихонько обчищает какой-нибудь вор. Воров здесь тоже предостаточно — это ещё один признак богатого района…
Или нет?
Незаметно проскользнув мимо торгующей и торгующейся толпы, Силмак и Накет оказываются в трущобах — опять же, до боли напоминающих бедантиевские. Та же грязь, вонь и ужасающая нищета. И некоторые из этих бедняков делают своих собратьев по несчастью ещё беднее: воры тащат абсолютно всё, что плохо лежит, включая даже спелёнатых какими-то грязными тряпками детей…
Ирония, однако, заключается в том, что воры периодически меняются местами: тот, кто стянул у собрата последний кусок хлеба, через пару деминут лишается какого-то обрывка верёвки, который повесил себе на хвост… правда, он это замечает, и два вора, ругаясь, бросаются друг на друга с кулаками. Итог разборки омерзителен и комичен одновременно: оба со всего маху впечатываются длинными физиономиями прямо в вонючую кучу мусора.
Вернувшись в богатый район, Силмак и Накет обнаруживают, что мусора, на самом деле, предостаточно и здесь. Просто состав его несколько иной. Богатые юууны запросто швыряют на землю роскошные украшения и высокотехнологичные устройства, заметив там какой-то мельчайший изъян, увидев, что у какого-то торговца есть то же самое, но дешевле, или просто вдоволь налюбовавшись покупкой.
И на кучах такого мусора тоже колотят друг дружку многочисленные воры. Самые жестокие драки, однако, происходят не за предметы роскоши, а за те самые металлические пластинки, кретиты.
— Знаешь, чё я думал? — обращается Накет к Силмаку. — Думал, может, обворовать тут народу побольше, а потом все их эти деньги у них на глазах переплавить. А толку?
— А идея-то, в целом, правильная! — оживляется шнырявка. — Обесценить деньги! Хоть бы задумались на стек, что ли. Я, конечно, сомневаюсь, что мы йорзские мозговзломы победим, но попытаться надо.
— Ну, и чё ты тогда предлагаешь?
Силмак вдруг подскакивает. Он удачно наступил на оброненный кем-то кретит.
— Вот, — шепчет шнырявка, мгновенно упрятав металлическую пластинку в невидимый для местных жителей карман. — Взять, напечатать на копипринтере несколько тысяч штук, да раздать всем желающим.
— Так каждый, блин, себе побольше загрести захочет! Жадность — она такая, срань бедантиевская.
— Да пусть гребут, сколько хотят. В этом-то вся соль! Когда у всех будет настолько много, что они и сосчитать не смогут, смысла продавать и воровать всё и вся не будет. Во всяком случае, попробовать можно. Чего там копировать-то — чистый кобальт…
— Это ты как определил?
— Геологию учить надо! Легко я кобальт узнал — цвет характерный и блеск… а ещё у меня в одном кармане магнит, пластинка к нему притягивается. Вернёмся на корабль, напечатаем. А ты пока придумай, куда мы эти деньги складывать будем.
— В ж…
— Нет, я серьёзно!
Подавившись неудавшейся пошлостью, человек следует за шнырявкой к кораблю.
Вскоре Силмак и Накет возвращаются на ту же торговую площадь, с которой и начали знакомство с горемычной планетой. В восьми из десяти лап шнырявки и в двух руках человека — увесистые ящики, доверху наполненные кобальтовыми пластинками. Стоит Силмаку поставить на землю всего один ящик, как кретиты в нём издают характерное металлическое звяканье, а одна пластинка падает на землю.
Реакция следует незамедлительная: в мгновение ока Силмака и Накета повергает на землю неисчислимая орда юуунов. Стремясь захапать побольше кретитов, обезумевшие от жадности аборигены переворачивают все десять ящиков, едва не затаптывают насмерть шнырявку и человека, а потом принимаются жестоко колотить друг дружку.
…Сознание возвращается к Силмаку и Накету посреди красных песков одной из местных необъятных пустынь. Одежда горе-благотворителей порвана до состояния лохмотьев, которых уже едва хватает даже на то, чтобы прикрыть интимные места, на теле у каждого — по нескольку десятков цветных синяков, а от маскировщиков остались только искорёженные кусочки металла и пластика.
— Силмак, ты там ваще живой пока? — обращается, отдышавшись, Накет к шнырявке.
— Пока нет, — еле-еле открыв глаза, бормочет Силмак.
— По-моему, хрень получилась из нашей затеи. Говорил же я тебе, блин, про жадность. Жадному сколько ни дашь — всё мало.
— Да я и… а если взять и всё отнять теперь? Понятно, что не на всей планете, но хотя бы в этом дурацком городишке? — оживляется шнырявка и показывает на очертания города в пыльном воздухе. — А потом, как ты и говорил, переплавить у них на глазах весь этот кобальт?
— Едрён батон, Силмак! Знаешь же, что не выйдет ни хрена, — фыркает Накет и машет на шнырявку рукой.
— Но надеюсь!
— Ты чёртов, блин, оптимист!
— Да, и я этого не отрицаю! — заявляет Силмак, вытянувшись во весь рост.
Вдруг шнырявка навостряет маленькие ушки и начинает тревожно принюхиваться. Вибриссы на лице Силмака принимаются ходить ходуном, а хвост — беспокойно дёргаться.
— Накет, ты мне вот что скажи, — неестественно спокойным тоном и подозрительно тихо интересуется шнырявка. — Это нормально, что на каждой пустынной планете обязательно водится какая-нибудь громадная червеобразная тварь?
— Не, а чё? — не разделяя беспокойства своего напарника, усмехается Накет.
— Я просто спросил… ох, нет! Спрячь меня, быстро!
С этими словами Силмак буквально вцепляется в спину Накету и крепко прижимается к нему.
— Силмак, жопа! Слезь с меня, говно собачье, ты мне когтями прямо по синякам! — ругается человек.
Силмака бросает в дрожь, и он теряет дар речи. Он явно страшно напуган, и потому вцепляется в Накета ещё сильнее. Не успев разобраться, в чём дело, Накет хватает шнырявку поперёк длинного туловища, перекидывает через себя… и больно ударяется обо что-то освободившимися руками. Высказав всё, что он думает по этому поводу, Накет поднимает глаза и видит перед собой знакомое существо: огромное, длиннотелое, с крупной чешуёй, длинными вибриссами и зубастой пастью.