Часть 2. Деклассированный Одо (1/2)

Каждые выходные я бегаю на лыжах. Это зимой. Летом лыжи мнезаменяетбег трусцой или велосипед. Замена эта расстраиваетменя, потому что лыжи гораздо лучше.

Мой обычный маршрут начинается у олимпийского стадиона и заканчивается в Целендорфе. Потом я снимаю лыжи и еду домой на электричке. Получается километров пятнадцать.

Прямо так, с лыжами в чехле, я приехал к Ойгену. Будь я чуть сообразительнее, то догадался бы зайти домой и оставить их там. Ойген возмутился:

— Ты опять наследил? У меня здесь не общежитие.

Квартира у него действительно была получше.Но и лыжи я не на улице нашел.Это настоящие австрийские лыжи «Кнейсль».

Пройдя в комнату, которую ближе всего можно было бы описать словом «кабинет», я заметил, что он повесил новую карту. Это было его главное увлечение —может быть, сравнимое только смашиной —глубинной целью его коллекционирования был поиск потерянной карты мира Урбано Монти, но он довольствовался и обычным антиквариатом. На карте туманными линиями рисовался какой-то африканскийполуостров. Я из вежливости спросил:

— Какой это век? — он пустился в длинные объяснения, и я дожидался, пока он не сделает паузу, чтобы сказать, — Я бы хотел обсудить с тобой то, что произошло вчера.

— А что произошло? Все в порядке.

У него был развязный голос, мне показалось, что онс утра пьяный.

— А полиция?

— Полиция уехала.

После недолгого разговора с Конрадом — разговор был на улице, и я ничего из него не слышал — полицейские ушли. Мы быстро оделись, сели в машину Ойгена и молча уехали. Куда делся сам Конрад, я не знаю.Мысли о произошедшем не давали мне покоя весь вечер и все утро, даже на лыжах.

— Тебе не интересно, почему она вообще приезжала? И что случилось с Руди?

— Знаешь, я не задаю себе вопросы, ответы на которые не хочу услышать, —он встал ссофы, которуюзанимал до этого, и внезапно подошел ко мне очень близко.Мои подозрения в том, что он пьян подтвердились,—Потанцуем?

Мне пришлось нехотя согласиться.Настроения танцевать у меня не было, но он был очень вздорный, когда выпьет, а я ждал момента поговорить с нимчестно, поэтому был готов потакать и соглашаться.

Патефон играл «Однажды майской ночью», только не оригинал из фильма, а какое-то заунывное исполнение. Меня тащила только настойчивость Ойгена, потому что танцевать я не умею — он наступал мне на носки хватал меня то за руки, то за талию, показывая, что он не настроен разговаривать. Но я все пытался его пронять:

— Ты бессердечный человек. Тебе даже не интересно, где твой друг?

— Наверное, поехал отдыхать в Локарно. А полиция ошиблась адресом.

Он зло засмеялся, кажется, над моей наивностью.За «Майской ночью» заиграл другой шлягер, а я всенастаивал:

— Конрад не поможет это выяснить?

— Он может помочь. Ты сам-то звонил Руди? — я кивнул, я звонил из автомата,бесполезно,никто не снял трубку,— Но я думаю, можно только ждать, пока он сам объявится.Алучше сразу смириться с неизбежным.

Ничего неизбежного я здесь не видел. От меня снова пытались отмахнуться, прикрываясь наигранным цинизмом.Я заметил, что он пытается пролезть пальцами мне под ремень и покачал головой:

— Не хочу.

— Как знаешь.

Мы продолжили танцевать,пока у меня не закружилась голова и я не попросил сесть на софу.Через минуту кончилась пластинка.Онсел напротив меня ипринялдраматическуюсоблазнительную позу. Я снова покачал головой:

— Эротизм — это враг разума.

— Ты всегда можешь сказать «нет»

— Я уже говорил «нет». Как долго оно может действовать?

Мне стало грустно, что я ничего здесь не добьюсь.Я уже задумал уйти, и застать его завтра, когда он будет трезвый, но мои мытарства прервал телефонный звонок. Ойген нехотя поднялсяи взял трубку:

— Я слушаю.

По разговору я понял, что на том конце говорит Одо — из-за него Ойген сразу разозлился, они возобновили вчерашнее препирательство. Одо как и я требовал ответов, но тоже их не получил. С ним обошлись гораздо грубее, чем со мной — хотя суть осталась прежней. Ойген не знает, что произошло, и знать не хочет. Пока он говорил, я сделал осторожное замечание:

— Говорить по телефону это против конспирации.

Но он демонстративно заговорил громче:

— Мой друг Макс говорит, что нам нельзя обсуждать это по телефону. Может, зайдешь ко мне? Адрес ты знаешь?

Надеясь на какую-то реакцию, он торжественно посмотрел на меня, но я только вздохнул:

— Зря ты так.

Когда я узнал, что Одо собирается внять этому призыву и приехать, я решил остаться. Конечно, это тоже было против конспирации. Если честно, мне не хотелось оставлять их один на один. Это бы привело к триумфу грубой силы.

После звонка Ойген бросил попытки меня соблазнить. Оставшееся время мы проговорили про его карты. Их было слишком много, чтобы все повесить под стекло, поэтому большинство лежали в чемодане с множеством секций, одна секция — одна карта, проложенная вощеной бумагой, обязательно в развернутом виде. Самым старым картам было с пятьсот лет (если верить на слово), к каждой у него была приготовлена история происхождения. Чаще попадались морские карты и я представлял, что мы два мореплавателя над навигационной книгой.