(5) Why are you afraid? (2/2)

Хочется курить. Но Чонгук бросает мимолетный страдальческий взгляд на фигуру Тэхёна и даже не спрашивает разрешения. Ответ очевиден.

— Так что тебе снится?

Неожиданности сегодня никак не хотят заканчиваться.

Что ж, видимо тот самый «другой раз» всё же настал. Чонгук опускает голову. Никому из друзей он об этом не рассказывал, а уверенности в том, что это хорошая идея нет и никогда не было. Но если откажется — потеряет все шансы на дальнейшее таяние ледника по имени Ким Тэхён, который, стоит отдать ему должное, несмотря на свои сомнения, делает скрипучие шаги навстречу.

— Падение, — он делает паузу, но кроме сведенных к переносице бровей никакой реакции от Тэхёна не следует. — Я ощущаю его так явно, будто правда вот-вот разобьюсь. И ещё голос…

— Голос? Чей? — Паранойя выхватывает взволнованные нотки в чужом голосе, но скорее всего это лишь банальный интерес, и стоит подуспокоить разыгравшуюся фантазию.

— Не знаю. И никак не пойму, что он хочет сказать.

— Он звучит знакомо?

— Да, но... — «Но почему ты спрашиваешь?»

— Но?

— Я не могу понять, кому он принадлежит. Как-будто кому-то очень близкому, кому-то, кого я знал бы всю жизнь. Но это только ощущения, ничего больше.

— Порой некоторых вещей лучше не знать.

Чонгук смотрит на него с полнейшим непониманием.

— Что бы тебе это дало, узнай ты, чей именно голос с тобой говорит? — Тэхён, как и полагается хорошему водителю, ни на секунду не отрывает взгляда от дороги.

— Возможно, это внесло бы хоть немного ясности в то, почему я постоянно туда возвращаюсь.

— А если именно из-за этого человека ты вынужден каждый раз снова и снова падать в темноту? Что тогда? Тебе станет легче? Будешь стараться отыскать его наяву? Возненавидишь его? Что? — Зло выпаливает Тэхён.

Он слишком резко тормозит на светофоре, но на Чонгука не смотрит и лишь часто моргает.

— Я не понимаю, — растрерянный, он судорожно пытается успеть за мыслями Тэхёна и выхватить хоть один разумный ответ из потока собственных, но бесполезно. Вопросы явно имеют второе дно, но сколько их не перекручивай, нащупаеть его у Чонгука не выходит. Попросту не хватает времени.

— Ненужно понимать. И прислушиваться к этому голосу тоже ненужно.

— Почему ты так уверенно об этом говоришь? Это же просто сон.

— Правда? — Горечь, которая сочится из этой короткой ядовитой усмешки, отрезвляет.

Нет. Для Чонгука это никогда не было просто сном. Персональный ад — да. Причина, чтобы решить, что сходишь с ума — да. Загадка без возможности отыскать ответ — да. Что угодно, кроме просто кошмара.

Растерянность множится, но Тэхён, как обычно, не торопится ничего разъяснять.

— Ты...у тебя было что-то похожее? — Он пробует угадать.

— Нет, но, — Тэхён делает небольшую паузу, — я знаю, что ты чувствуешь.

Уж это вряд ли.

— Ты не сумасшедший, если ощущаешь, будто это важно. Словно это нечто особенное, влияющее на твою жизнь. Но ловушка знания очень коварна, Чонгук. Тебе обещают ясность, а на деле, когда капкан захлопывается, ты остаешься один на один с уродливой правдой, пытающейся тебя сожрать. И бежать уже некуда, — свет от запрещающего сигнала светофора, окрашивающий салон автомобиля в кроваво-красные оттенки, делает атмосферу ещё более зловещей.

— Хочешь сказать...

— Не слушай этот голос, он не пытается тебя спасти. Слушай мой.

Непонятно, что именно подводит его в данный момент: слух или рассудок, — весь диалог настолько абсурдный, что в его реальность верится не то что с трудом, а вообще никак. Чонгук не знает, как ему эту информацию осмыслить и что с ней, собственно, делать.

Это преследовало и изводило его годами. Но то, как серьёзно Тэхён воспринял его слова, наводит не на самые утешительные мысли. Наверное, было бы проще, хоть и не сказать, что приятно, отмахнись он от этого, как от пустой ерунды. Или если бы он неуместно пошутил, или даже если бы грубо посоветовал обратиться к мозгоправу. Но нет. Он без капли издевки, сарказма и без тени шутки просит слушать его голос.

Что это вообще, черт возьми, должно означать?

Чонгук открывает рот, чтобы задать вопрос, но тут же захлопывает его обратно. Впервые ему по-настоящему не хочется знать ответа. И, возможно, Тэхён прав: знание — это ответственность, а не привилегия, и не всегда мы готовы взвалить её на свои уставшие плечи, не всегда нам хватает сил, чтобы не сломаться под этой тысячетонной ношей.

Тяжёлые мысли накрывают его с головой, утаскивая на дно без особого сопротивления. Дождь барабанит по крыше и стёклам слишком громко, а музыка из колонок звучит непозволительно тихо. Немой крик так и рвётся наружу, но он его успешно глотает.

К моменту, когда машина тормозит возле его подъезда, Чонгук уже практически выныривает на поверхность из пучины мрачных раздумий.

Дождь почти перестал, сменившись мелкой противной моросью, и ему самое время выйти и пойти уже домой. Принять горячий душ, сменить одежду и забыться сном, но он замирает в нерешительности, когда пальцы касаются ручки двери, готовые потянуть рычажок.

— Тэхён? — Тихо зовёт Чонгук.

— На сегодня разговоров с меня хватит, — бормочет тот без энтузиазма.

— Я не хочу причинить тебе боль, — внезапно озвучивает он и подносит ладонь к губам, будто сам не верит, что только что произнес.

Это безумие чистой воды. Лучше бы молчал.

Оторвав взгляд от серой ткани джинс, он переводит его на Тэхёна, который в тусклом свете от фонаря, под которым остановился автомобиль, кажется совсем нереальным. Нет, он просто не может существовать на самом деле: слишком прекрасный. От нетронутой изъянами кожи, до кончиков пушистых длинных ресниц, что подрагивают из-за того, что тот запрещает себе моргать. Золотистый свет словно не падает на него извне, а идет изнутри божественным мягким свечением. И лишь заметные мешки под глазами портят картину, выдают полное отсутствие нормального сна.

Не остается незамеченным, как изящные длинные пальцы сжимают руль сильнее, чем это необходимо, а грудь, в которую набрали воздуха, перестаёт вздыматься и опускаться.

— Как ты се...

— Тебе пора, — тут же обрывает его Тэхён, заметив, что его слишком внимательно изучают, но так и не взглянув на Чонгука в ответ. Он продолжает смотреть строго перед собой.

Привычный сценарий, знакомый поворот, и совершенно неясно как разорвать этот порочный круг. Чтобы раз и навсегда. Возможно ли это вообще? Он снова отгораживается, закрывается и надевает лишенную живой эмоциональности маску. Будто Чонгук уже причинил ему боль. Хоть и непреднамеренно. Хоть и невозможно, ведь у него на это еще даже не было времени.

Он не уходит, и Тэхёну всё-таки приходится нехотя обратить на него свое внимание. Чтобы выпроводить.

Во взгляде Чонгука всё: и сочувствие, и уязвленность, и жгучая тоска. И если бы сейчас Тэхён потребовал от него извинений, он бы с готовностью дал ему их сполна. Искренних. Знать бы ещё за что.

«Ты ведь не будешь и теперь меня избегать?» — читается в шикоро распахнутых глазах бегущей строкой, но Тэхён смотрит на него без единой эмоции. Будто ангел — совершенно безразличный.

Чонгук разочарованно и с досадой вздыхает, открывает дверь и выходит из машины. Как же с ним сложно. Только он успел подумать, что лёд начал таять, только ему показалось, что они начали понимать друг друга, как его вновь вытолкали прочь с порога души, не дав и шанса хотя бы немного осмотреться. Но прежде, чем он успевает захлопнуть дверь, в спину ему прилетает слишком уж мягкое:

— Доброй ночи, Чонгук.

И он подвисает. Не оборачивается, боится убедиться, что почудилось.

«Не буду».

Когда автомобиль уносится прочь, оставляя его в одиночестве, голос Тэхёна, такой неожиданно тёплый, продолжает звучать в голове, а на губах появляется лёгкая улыбка.

Понятнее ничего не стало. Ничего, кроме, того, что Тэхёна к нему, оказывается, тоже нестерпимо тянет. И если отбросить вызванные этим душевные метания и боль, то можно ощутить как сердце трепещет сбитым ритмом от одной лишь мысли об этом. Азбукой Морзе отбивает тире точка точка тире точка точка точка точка точка точка точка тире точка. Беда, что Чонгук не радист и никакого кода Морзе не знает в помине.

Переодевшись в сухую одежду, он шлепает босиком в гостиную, промакивая все еще влажные волосы полотенцем, и не в состоянии стереть с лица глупую улыбку. Тяжесть из груди после странного разговора никуда не ушла, но её заглушают другие чувства. Тэхён начал нормально с ним разговаривать — а это, между прочим, уже нифиговый такой прогресс. И то, что на прощание он дал понять, что не хотел снова оттолкнуть, вселяет надежду на лучшее. Значит, не всё так безнадежно, и как-будто в кои-то веки всё понемногу, но встает на свои места.

Но нужно уладить ещё кое-что.

— О, ты вспомнил, что мы друзья? — Раздраженно кидает Чимин в трубку вместо приветствия.

— Брось, Чим, я никогда о тебе не забывал.

— Да, да, рассказывай, — Чонгук вздыхает и закатывает глаза от уровня драматизма.

— Не хочешь заехать ко мне? Посидим, поговорим, я тебе всё объясню, ты перестанешь злиться...

— Звучит, как план. Но завтра к первой паре.

— Когда это тебя останавливало?

— Хорошо, уговорил, — как-будто его действительно пришлось уговаривать. — Я как раз возвращаюсь от Наён, буду минут через пятнадцать.

— Давай, жду.

Чтобы скоротать время, Чонгук включает телевизор, но на происходящем на экране сосредоточиться не может. Эйфория плавно сходит на нет, обнажая ворох неуёмных мыслей. Взгляд падает на листок бумаги, лежащий поверх беспорядка из книг и тетрадей на кофейном столике. Он берет его в руки и словно в трансе нежно гладит кончиками пальцев графическое отражение парня, к которому его необъяснимо сильно тянет.

Опомнившись, Чонгук кладет «подарок» Юнги обратно и сильно зажмуривается. Но образ Тэхёна отпечатался на подкорке, въелся в кожу на внутренней стороне век и совершенно не собирается оставлять его в покое.

Он упирается локтями в колени и обхватывает голову руками. Телевизор лениво о чём-то бубнит, недостаточно громко, чтобы Чонгук мог разобрать слова за собственными мыслями. Его больше не тянет улыбаться, приятное облегчение развеялось, и стало нечем перекрывать уродливое копошение мыслей. Ещё и эти залегшие под переполненными грустью глазами круги. Действительно ли у Тэхёна всё в порядке, как он заявляет? Гадать бесполезно, но какие шансы узнать правду лично от первоисточника? Человеку не поставишь свою голову, и в его тоже не влезешь.

Он запускает пальцы в волосы, сжимая пряди влажных локонов и почти больно оттягивая, в попытке привести себя в чувства и отвлечься. А после прибавляет на телевизоре звук и плетется на кухню в поисках еды, хотя аппетита нет совершенно.

Больше никаких мыслей. Хватит.

Порыскав по шкафчикам, даже не стараясь уцепиться за что-то взглядом, и бесцельно постояв перед открытым холодильником пару минут, он раздраженно хлопает дверью, обреченно вздыхая. Ничего съестного сейчас, и правда, не полезло бы в горло. Зато пачка сигарет, одиноко дожидающаяся своего часа на чёрном мраморе кухонного гарнитура, выглядит вполне соблазнительно.

Чонгук ненавидит курить дома. Почти так же сильно, как ненавидит и саму эту квартиру. Точнее её пустые стены, отражающие бесконечно звенящим эхом тишину его оглушающих мыслей. Разве это «дом», если чувство покоя остаётся лишь несбывшейся мечтой, недосягаемой, но сокрушительно желанной?

Иногда он, как сейчас, всё-таки травит стены и поверхности из натурального камня и дерева едким дымом, как они травят его своим молчанием. Око за око. Хотя каждый раз ловит себя на мысли, что облегчения это вполне ожидаемо не приносит. Нашёлся тоже герой: мстит неодушевленным предметам за свои же слабости.

Чимин ожидаемо задерживается, и звонок в домофон раздается только около двух часов ночи, когда подперев ладонью голову, Чонгук без интереса бегал глазами между строк учебника по экономике предприятия. Беспросветная нудятина.

— Нет, ну ты представляешь, я отвлекся на телефон, а водитель увез меня на другой конец города, — он скидывает с себя обувь, размахивая руками в негодующем жесте. — Когда я заметил, что мы где-то не в том районе, уже хотел прощаться с жизнью, а он, оказалось, просто плохо меня расслышал, когда я менял адрес.

Чонгук на это лишь смеется.

— Зная тебя, предположу, что ты ему еще доплатил за «доставленные неудобства»?

— Я не... — Чимин, повесив пальто на вешалку, поворачивается к другу с укоризненным прищуром. — У тебя, я смотрю, настроение хорошее, раз ты издеваешься?

— Я не издеваюсь, просто говорю, какой ты хороший человек, — Чонгук вскидывает руки в примирительном жесте, но, не сдержавшись, заливается смехом, за что получает пинок, и они оба идут на кухню.

— Ты что курил в квартире? — неодобрительный вопрос явно вызван лишь раскрытой пачкой сигарет, случайно попавшейся на глаза.

— Не бубни, у меня отличная вентиляция, всё уже выветрилось.

— Выветрелись тут только твои мозги.

— Ауч, — Гук кладет руку на сердце, комично морщась от фантомной боли, — беру свои слова назад, ты ужасный человек.

— Как-нибудь переживу. А теперь жду подробных объяснений, — требует тот, усаживаясь за барную стойку.

— Я тоже, — Чонгук открывает навесной шкаф и достает бутылку красного полусладкого, снимает два бокала с подвесного держателя и ставит их на столешницу.

— Не понял?

— Всё стало слишком запутано с тех пор, как ты нас познакомил.

Он не называет имени умышленно. Страшно от того, какую силу оно над ним возымело. И вываливает на Чимина всё: с самой первой встречи до сегодняшнего вечера. Часто прикладывается к бокалу, много хмурится, безуспешно давит в себе неуместные улыбки и ярко жестикулирует.

Чимин его не прерывает, слушает, не сводя внимательного изучающего взгляда: он давно не видел Чонгука настолько живым в его эмоциях, и, по-хорошему, это должно радовать.

— И ты позвонил мне так поздно...потому что вы были вместе? — Если бы в мире существовала награда за догадливость, Чонгук бы без раздумий выдвинул в номинацию кандидатуру Пак Чимина, как самую что ни на есть подходящую.

— Да, — он в общих чертах описывает произошедшее, снова соскальзывая в недалекое прошлое и, возможно, повторяя некоторые моменты по несколько раз. Ему хочется, даже необходимо высказаться, чтобы кто-то, услышав рассказ, подтвердил, что он не сошёл с ума. Ну, или покрутил бы пальцем у виска, забивая последний гвоздь в крышку гроба его здравого рассудка.

— И поэтому ты такой дерганный, — подводит итог Чимин.

— Вроде того.

Невозможность контролировать свои мысли и тягу к человеку — вот, что раздражает.

— Скажи честно, тебе нравится Тэхён? — единственное, о чем он спрашивает в конце концов, когда Чонгук, протяжно выдохнув, на свет проверяет опустевшую бутылку.

— Чего? — опешив, он начинает безбожно краснеть под испытующим взглядом.

— Ну, мне-то можешь сказать, если...

— Давай поговорим об этом позже! — «Позже» в переводе с языка Чонгука значит никогда.

Отворачивается, направляясь к мусорке, чтобы срочно выкинуть пустую тару, в попытке скрыть смущение. И вообще, это просто алкоголь виноват: разгорячил кровь, оттого он и краснеет.

— Значит — да, — Чимин победоносно поднимает бокал, но тут же недовольно опускает его обратно, заметив, что тот пуст.

— Отстань, — Чонгук бубнит в ответ, пока выбирает еще одну бутылку вина. Спасение видится только в смене темы. — Как Наён?

— Отлично. Думаю, нам с ней стоит расстаться, — он произносит это абсолютно обыденным и равнодушным тоном, как бы между делом, будто рассказывает о том, как сходил в продуктовый магазин за покупками, а не говорит об окончании отношений длиной в два с половиной года.

— Что? Почему? Я думал, у вас все хорошо? — Чонгук возвращается и вновь усаживается на стул напротив друга, сканируя его ошарашенным взглядом. Подобные новости, ему кажется, дóлжно сообщать немного иначе.

— У нас всё идеально. Стерильно и бездушно, потому что мы давно друг друга не любим, я полагаю. Знаешь, мне кажется, мы никогда не ругаемся вовсе не из-за того, что между нами царит полное взаимопонимание, а потому что безразличны друг другу.

— Я...— слова разбегаются по углам захмелевшего сознания, и Чонгук, с распахнутыми, широкими как блюдца глазами, запинается, — удивлен, — и это мягко сказано.

Чимин никогда не жаловался на отношения, и, по правде говоря, Чонгук иногда даже завидовал тому, как у них все гладко. Хотя, если пару лет назад Чимин был готов прожужжать ему все уши о своей возлюбленной, то в последнее время Чон слышал о ней, лишь когда спрашивал сам, и только короткие, безынтересные, сухие ответы.

По объективным причинам он никогда не видел Наён лично, однако знал, что она недолюбливает друзей Чимина и не одобряет его выбор профессии. Ненавидит, что он осветляет волосы, его тактильность и громкий смех. И его цветастую куртку тоже ненавидит. Наверное, потому что никогда не любила его самого. Как он её впрочем?

Но вплоть до настоящего момента это всё почему-то казалось неважным. Стерпится — слюбится. Любишь — перетерпишь.

Но, может (только лишь может), когда любят — не аппелируют терпением? Быть может, любовь и есть в мелочах, в которых тебя принимают. И, возможно, как по капле собирается океан, по абсурдным и незначительным пустякам набирается огромная несовместимость. Постепенно и по столь мизерным фрагментам, что ты не замечаешь, в какой момент между тобой и твоим партнером выросла стена, которую не перепрыгнешь, не осадишь, через которую не докричишься и не дозовешься, которую бесполезно таранить и ещё бесполезнее разбирать.

Перспектива того, что всегда есть вероятность провести с человеком несколько лет, а потом понять, что вы так и остались незнакомцами, чужими друг другу людьми, — пугает. И удручает не на шутку. Разве это справедливо? «Это опыт», — скажут с заумным видом. Но кому нужен такой опыт, кто его просил, если всё, чего нам хочется — это любить и быть счастливыми, знать, что кому-то небезразлична твоя судьба, что он помнит дату твоего рождения и нелепую мелочь, о которой ты упомянул в разговоре сто лет назад? Мы мечтаем не об опыте. Наши желания куда проще, но в то же время значительно весомее.

— Я, признаться, тоже. Осознание пришло внезапно, но с каждым днем лишь крепчает.

— Как ты себя чувствуешь? — Чонгук протягивает руку и кладет её на плечо друга, ощутимо сжимая, как бы говоря «я рядом, всё будет в порядке».

— Хороший вопрос, следующий вопрос.

— Я серьезно.

— Всё нормально. Это жизнь, такое случается. Наверное, — немигающий задумчивый взгляд падает на собственные пальцы, сжимающие винный бокал.

— Ты ещё найдёшь своего человека.

— Я уже ни в чем не уверен. Ты вот веришь в любовь?

— Да...наверное.

Чонгук никогда не любил. Разве что своих друзей, ставших для него настоящей семьёй. Но ведь это совсем другое.

Иногда он сомневался, что вообще способен на столь глубокое и трепетное, нежное и тёплое, всеобъемлющее и жертвенное. Однако в том, что любовь живёт в этом забытом Богом мире, существует неосязаемой материей составляющей саму жизнь, сомнений не возникало. Напротив, он отчего-то в это свято верил.

— А я уже даже не знаю. Да и, может, нет на самом деле никакого «твоего человека». Может, люди просто придумали эту сказку, чтобы утешать себя.

— Напиши книгу об этом, — ёрничает Чонгук.

— Лучше я стану критиком и буду разносить в щепки чужие, написанные о любви, — он улыбается заговорщески, мастерски маскируя надломленность.

Нет, когда рушится один из столпов твоей жизни, невозможно остаться невозмутимым и продолжить крепко стоять на ногах не шелохнувшись, будто ничего не произошло, будто не тебя настигло землетрясение в десять баллов.

И почему мы так не любим говорить о своей боли? Ведь, по сути, именно это нам и необходимо. Проговорить, прочувствовать, прожить. Почему так страшно оказаться в глазах других людей, даже самых близких, обычным человеком? Нет, страшно взглянуть в таком свете самому на себя. Увидеть расцветающие ссадины, парочку ножевых, белёсые шрамы от совсем крохотный до широких, и, может, даже один разошедшийся от неаккуратного движения шов, только недавно наложенный неумелой рукой подручными средствами. Такой неидеальный, хрупкий, уязвимый. Из плоти и крови, а думал, что из вольфрама. Вот что страшно.

Но, как ни парадоксально, в этом и заключается главная сила. Это и значит быть человеком. Человечность — это бережный уход за каждой раной души и осознанное решение продолжать любить этот мир вопреки всему и несмотря ни на что.

— Люди будут тебя ненавидеть, — Чонгук смеется и думает о том, что из Чимина действительно получился бы тот ещё критик. Он умеет быть беспристрасным.

— Ну, ты то не будешь? — парень бьёт ладонью по столешнице в знак протеста и его немного ведёт в сторону. Спасибо, что не упал.

— Нужно еще выпить, — с этими словами Чонгук открывает новую бутылку и разливает вино, хотя уже пора бы остановиться.

— Как ты еще не спился? Кстати, знаешь любимую цитату Тэхёна? — Конечно, не знает, и почему они вообще снова вернулись к нему? — «У человека внутри дыра размером с Бога». Мне кажется, именно её ты и пытаешь заполнить, — он тычет указательным пальцем Чонгуку в грудь прямо в область сердца.

— Ты вообще-то сам со мной наравне пьешь, придурок, — Чонгук откидывает его руку и возмущенно пинает Чимина под столом, из-за чего чуть сам не падает со стула, потеряв равновесие.

— Поуважительней! Я всё ещё старше. И я как хороший друг, предупреждаю, — ощутимо заплетающимся языком проговаривает Чимин, — с пьяницей он точно никогда не будет.

Мозг уже заторможенно анализирует поступающую информацию, поэтому требуется некоторое время, чтобы до него дошел смысл последней фразы, заставив подобраться на стуле:

— Чего? Ты о чем вообще? Совсем рехнулся?

Чонгук внезапно громко икает и морщится от боли в грудине от резкого спазма.

Чимин смеется, измывается, не стесняясь.

— Я своего рода провидец.

— Идиот — вот ты кто, — а после добавляет едва различимо, — я ему не нравлюсь.

Он попросил в него не влюбляться.

«А ещё он сказал, что думает обо мне», — спорит сам с собой. Где здесь правда? Где-то посередине? Или, наоборот, далеко за гранью? Тогда за какой из?

— Поживём увидим. По твоему рассказу, я бы не был столь уверен.

— У него были отношения с парнями? — Свой голос Чонгук слышит будто издалека.

Какие отношения? Что он вообще несёт? К чему этот вопрос? Чонгук ощущает стойкое желание зарядить самому себе по роже или хорошенько приложиться головой о стол пару раз, но пока сдерживается.

— По-моему, ты не тому человеку этот вопрос задаёшь, мне почем знать.

— Ладно, пользы от тебя, как от табуретки.

— Между прочим, весьма полезный в быту предмет.

Через пару-тройку сменившихся тем, не имевших особого значения, и ещё одну опустошенную бутылку, они заваливаются на диван. Чимин, подобрав под себя ноги, а Чонгук у него под боком, просто откинувшись спиной на мягкие подушки.

Друг светит в лицо ослепляющим синим светом телефона, что-то печатает.

Интересно, — рассуждает Чонгук, щурясь и даже не стараясь разобрать, что мелькает на мелком плывущем волнами экране, — не решил ли он бросить Наён через сообщения? И почему-то прыскает от смеха, хотя ничего забавного в этой ситуации нет.

Вот бы написать Тэхёну. Узнать, например, как он добрался до дома. Всё-таки закончить недосказанное предложение и поинтересоваться, как он себя чувствует.

Думает ли он о нём сейчас?

Ладонь звонко ударяет в лоб буквально на автомате, а Чимин на секунду отвлекаться, чтобы посмотреть на него как на полного идиота. Чонгук и сам вполне ощущает себя конченным придурком и снова смеется. Если Тэхён и думает сейчас о чём-то, касающемся Чонгука, то только о том, как он жалеет о каждом состоявшемся диалоге и о каждом сказанном слове. Вот это больше похоже на устоявшуюся реальность.

Он достает телефон из кармана домашних штанов и, не без труда фокусируя зрение, вбивает в поисковую строку цитату, которую услышал от Чимина. «Жан-Поль Сартр — французский философ-экзистенциалист» выдаёт ему статью поисковик. Экзистенциалист, значит. Чонгук закусывает губу, складывая в уме незамысловатый пазл, и шикает от неприятного ощущения: растерзал так растерзал.

Ему даже нравится по ничтожно мелким крупицам собирать картину личности Тэхёна. Тот ещё ребус. Есть в этом что-то сокровенное, что делает каждую деталь более значимой и наполняет её особым смыслом. Неисключенно, правда, что всё намного тревиальнее и Чонгук просто идиот и мазохист.

Он пробегает глазами по списку произведений автора, даёт себе задание зайти на днях в книжный магазин и откидывает телефон подальше.

А после очередного недовольного вздоха Чимина, вырывает прямо из рук и его мобильный, блокирует и отправляет в полет вслед за своим собственным. Тот не торопится рассыпаться в возмущениях и даже ничего не говорит, лишь поудобнее устраиваясь на своем месте. На большом экране люди пытаются отразить атаку пришельцев. Очень занимательно. Настолько, что Чонгук начинает клевать носом в чужое предплечье, пока Чимин не вырывает его из полудрёмы.

— Сделай потише, — он поднимается, пошатываясь, чтобы направиться в сторону ванной, но путается в ногах, спотыкается и больно ударяется об угол стола.

Несколько книг падает вслед за ним, зло хнычащим от резкой боли, на белый ковёр с длинным ворсом. Ругнувшись, Чимин всё же меняет позу имбриона на позу «демон сидящий».

У его ног лежит набросок портрета, и он поднимает его практически машинально. Чонгук растерянно наблюдает за его движениями, глуша тугое раздражение в ожидании вопросов, на которые он даже не собирается придумывать вразумительных ответов. Даже в полумраке и даже в пьяной кондиции нет шансов, что Чимин не узнает изображенного простым карандашом человека.

— Это Тэхён? — он опирается одной рукой позади себя, а другую, пальцы которой сжимают край белого листа, поднимает выше уровня глаз.

— Ты, кажется, куда-то шёл, — Чонгук встает, возвышаясь хмурой тучей над осоловело щурящимся другом, и довольно грубо выхватывает рисунок. Всё этот чертов Мин Юнги виноват.

— Даже не буду спрашивать, — Чимин лишь жмет плечами, смешно округлив глаза, поднимается на ноги не с первой попытки и тратит пару секунд, чтобы вспомнить, куда вообще направлялся.

«И чего подорвался?» — думает Гук, оставшись один. Подумаешь, портрет. Велика важность! Ненамеренно он его хранит. Хотя, ладно, вполне себе намеренно, но что в этом такого? Не в рамочку же над кроватью повесил, в конце концов.

Он медленно собирает с пола разлетевшиеся тетради и парочку книг, под форзац одной из них прячет сложенный вдвое листок и сваливает всё обратно на стол бесформенной кипой. Завтра приберётся. Обязательно по-предметно разложит тетради и расставит книги на стеллаже в комнате. Но не сегодня, не сейчас.

Чимин возвращается, громко топая босыми ногами, и выглядит беззаботно, а, проходя мимо, не отказывает себе в удовольствии потрепать младшего по волосам. Ему, очевидно, и правда, до лампочки. «Это всё твои мысли. Всё в твоей голове» — собственный хлесткий голос припечатывает равнодушно и без снисхождения.

Как же хочется просто не думать.

Он чуть ли не заваливается сверху на растекшегося лужей по дивану друга, закидывает одну ногу ему на колени, не встретив возмущений, а голову укладывает на плече и прикрывает глаза. Голова кружится, а под закрытыми веками пляшут яркие разноцветные круги, словно в калейдоскопе. Хорошо, что они ничего не ели, иначе его бы уже вывернуло наизнанку на этой карусели. Хотя кого, он обманывает, если бы в желудке было хоть что-то напоминающее еду, его бы сейчас так не развозило.

Всё ещё вслушиваясь во встревоженные голоса актёров и антуражный шум, Чонгук ловит волну благодарности к человеку, который готов приехать к нему посреди ночи, слушать непонятный неструктурированный бред, а ещё всегда точно знает, когда не нужно задавать вопросов и какие темы лучше не поднимать. К человеку, который подставил плечо в буквальном смысле и у который не меняет позу, чтобы Чонгуку было удобно, хотя, очевидно, по тому как он пальцами сейчас разминает мышцы бедра, у него самого затекла нога.

— Люблю тебя, Чим, — он скидывает ногу и глубоко вздыхает, с кислородом разгоняя по венам едва различимый отголосок умиротворения.

Тот от неожиданности вздрагивает, хмурит брови и косится с подозрением.

— Что это на тебя нашло?

«Просто я в последнее время...чувствую», — мысленно отвечает Чонгук. Просто чувствую. Хотя бы что-то или вообще всё сразу, неважно. Главное, что в привычную пустоту бесцеремонно вклинилось что-то новое, с лихвой разбавляя её и дёгтем, и мёдом.

— Я тоже тебя люблю, — теплота и тяжесть руки, приобнимающей за плечи, вызывает искреннюю улыбку.

К пяти утра Чонгук засыпает на чужом плече в неудобной позе, так и не узнав, чем закончится фильм.

А ближе к обеду, когда они всё же просыпаются, не обремененные чувством вины за пропущенный учебный день, зато угнетенные похмельем и болью в мышцах, Тэхён звонит Чимину. Точнее наконец-то дозванивается.

Тот не успевает кинуть дежурное приветствие, когда начинает оправдываться. Вероятно, Тэхён не в духе.

— Да, меня сегодня не будет, я...— его обрывают на полуслове, и он резко замолкает. Услышать, что говорит голос в трубке не удается. — Чонгук? Нет, с ним всё в порядке, он со мной, а почему ты...

Видимо, скинул.

В повисшей тишине слышны десятки вопросов.

— Мне кажется, или на самом деле он позвонил, чтобы узнать, почему не пришёл ты, а не я? — Чимин, заспанный и помятый, смотрит на Чонгука с нескрываемым замешательством, откладывая телефон в сторону.

Ему не приходится объяснять, кто звонил.

Но вместо приятно отзывающегося внутри чувства, на сердце отчего-то, наоборот, тяжелеет.