Рыжие звёзды в темноте (2/2)

— Конечно странные, — усмехнулся кто-то с края зала. — Вчера сестра Агнес сказала, что он может быть одержимым.

— Глупости, — прошептал чей-то тонкий голос. — Он просто чудак.

— Да? А ты бы хотел спать рядом с ним?

Азирафель опустил голову ещё ниже, прижимая к груди книгу, что он пронёс с собой из библиотеки. Пальцы впивались в тёмную обложку, но даже её прохладная гладь не помогала справиться с дрожью, что пробиралась по его спине. Строки в книге расплывались, сливаясь в серую кашу, и он невольно сжал её ещё крепче, будто это могло защитить его от их слов.

— Смотри, он снова разговаривает сам с собой, — раздался звонкий голос Лайонела с дальнего конца зала.

Азирафель почувствовал, как кровь отливает от лица.

— Может, его «друг» сидит рядом, — хмыкнул кто-то, и приглушённый смех потёк по комнате, как едкий дым.

Мальчик сжал книгу до боли в пальцах.

— Псс… Азирафель, — донеслось сзади, почти шёпотом, но так близко, что он вздрогнул.

Он медленно обернулся.

Лайонел стоял позади него, облокотившись на спинку стула. В его глазах скользил ледяной блеск — холодный, выжидающий, напоминающий взгляд хищника, что забавляется с добычей.

— Скажи, — протянул Лайонел, обходя Азирафеля с лёгкостью, будто танцуя. — А твой Энтони сейчас с тобой?

Их лица почти сравнялись.

— Или ты забыл его где-то? Может, он ждёт тебя в твоей комнате, в углу? В темноте?

Грудь Азирафеля сжалась, как от чьей-то невидимой руки.

— Оставь его, Лайонел, — тихо пробормотал кто-то сбоку, но голос был слабым, неуверенным, словно говоривший и сам боялся последствий.

— А ты-то чего за него заступаешься? — огрызнулся Лайонел, не отрывая от Азирафеля взгляда. — Если ему страшно, пусть скажет.

Лайонел слегка толкнул его в плечо. Книга соскользнула с колен и с глухим стуком упала на каменный пол.

Азирафель нагнулся, чтобы поднять её, но в тот же миг кто-то сзади резко пнул его под рёбра. Удар был быстрым и точным — не сильным, но достаточно болезненным, чтобы он пошатнулся и рухнул на колени.

— Смотрите, он молится, — раздался насмешливый голос Лайонела. — Наверное, просит Энтони прийти и спасти его.

Смех мальчишек затопил зал, цепляясь за каменные стены, отражаясь от потолка, наполняя воздух давящей, липкой волной. Азирафель не поднимал глаз, но чувствовал, как каждый из них прожигал его взглядом, сжёг бы, если бы смог.

— А что, если дьявол — это ты? — прошептал Лайонел, склонившись ниже, так что его голос зазвучал у самого уха. — Может, твой Энтони лишь зеркало? Может, он — это ты, Азирафель?

Азирафель сглотнул, с трудом подавляя подступившие к горлу слёзы.

— Ты… не знаешь, о чём говоришь, — прошептал он.

— Правда? — Лайонел хмыкнул и медленно обошёл его, упиваясь вниманием остальных. — А что, если я спрошу у Энтони сам?

В зале что-то изменилось — не резко, не броско, а так, словно сама тьма затаила дыхание, осторожно приоткрывая глаза.

Свечи вдоль стен дрогнули, и их тонкие, призрачные огоньки медленно качнулись в сторону Лайонела, словно следовали за невидимой ладонью, что легонько толкнула воздух. Лёгкий шорох прошёлся по каменным стенам, перекатываясь где-то за спиной, как далёкий шёпот дождя, что лишь касается оконных рам и исчезает прежде, чем его можно разобрать.

Азирафель почувствовал, как холодная дрожь прошлась по его спине. Это было не похоже на страх. Скорее, ожидание — липкое, неясное, скользнувшее в сердце, как тень, которую замечаешь боковым зрением. Он задержал дыхание, боясь спугнуть то, что ещё не успело полностью проявиться.

И тогда тени начали меняться.

Они сползали со стен медленно, вязко, как густая смола, растекаясь по полу тонкими полосами, тянулись вдоль ножек столов, скользили между сапогами мальчишек, оставляя за собой ощущение чего-то неправильного, чего-то чужого.

Лайонел опустил взгляд, увидел их и замер, словно кто-то вдруг сжал его за горло. Тишина упала на зал с глухим стуком.

Кто-то сдавленно закашлялся в углу, но этот звук прозвучал приглушённо, будто его пронесли сквозь плотную ткань.

Азирафель поднял глаза.

Энтони стоял в дальнем углу, почти сливаясь с серыми стенами. Свет от свечей едва достигал того места, и его фигура была размыта, как тень, что колеблется на грани восприятия. И всё же — волосы. Его рыжие волосы сияли, как языки пламени, в которых отражались последние отблески света, словно каждое движение огня оставляло на них свой след.

Энтони не двигался.

Он не сказал ни слова.

Он просто смотрел.

Лайонел сделал шаг назад. Его пальцы сжались на спинке стула, и взгляд метнулся к двери, как у зверя, что вдруг осознал свою беспомощность. Остальные мальчишки тоже заметили Энтони. Их глаза расширились, кто-то торопливо перекрестился, но никто не решался первым нарушить тишину.

Казалось, даже воздух в зале стал тяжелее, давя на плечи и сердце, как тёплое дыхание в затылок.

— Это… это просто свет, — пробормотал Лайонел, пытаясь ухмыльнуться, но его голос дрогнул и словно потерял вес.

Свечи снова качнулись.

И в этот раз пламя затрепетало сильнее, погаснув на мгновение.

В зале стало темно.

Тени заплясали вдоль стен, изогнувшись и вытянувшись, будто чьи-то пальцы скользнули по каменной кладке, прежде чем огонь вспыхнул вновь, оставив после себя ощущение, что что-то изменилось.

— Лайонел… — донёсся чей-то хриплый шёпот, растянувшийся под сводами. — Пойдём.

Лайонел медлил, но тяжесть взгляда, давящая из угла, не отпускала его. В груди теснилось что-то, чего он не мог понять, но знал наверняка — стоило остаться ещё хоть на миг, и это нечто проявило бы себя полностью.

Он резко отвернулся, плечом толкнув мальчишку, что стоял рядом, и быстрым шагом направился к двери, не оборачиваясь. Остальные двинулись следом, сапоги громко стучали по плитам пола, нарушая остатки тишины, будто бегство могло стереть то, что они увидели.

Когда дверь с глухим скрипом закрылась, Азирафель остался один.

Энтони по-прежнему стоял в углу.

Он не двигался. Тени медленно растекались по его ногам, словно не желали отпускать. Рыжие волосы ещё некоторое время мерцали в свете свечей, прежде чем снова потускнели.

Азирафель глубоко вздохнул и опустился на край стула, крепко прижимая книгу к груди, как если бы её страницы могли защитить его от пустого взгляда зала.

— Ты не должен был… — тихо проговорил он, не поднимая глаз.

Энтони не ответил.

И это было даже страшнее, чем если бы он заговорил.

Лайонел первым влетел в кабинет отца Грегори, белее воска, и срывающимся голосом рассказывал о том, что произошло в зале для завтрака. Его слова лились бурно, путано, он постоянно оглядывался через плечо, словно боялся, что кто-то стоит за дверью.

Остальные мальчишки толпились в коридоре, сбивчиво повторяя то же самое сестрам, которые старались сохранить невозмутимость, но взгляд их выдавал — в глазах плясала тень страха. Они переглядывались, но никто не осмеливался сказать вслух то, о чём каждый уже подумал.

— Это не шутка, сестра Агнес! — Лайонел вцепился в край стола, его лицо перекосилось от злости и паники. — Они там, я видел их тени! Я клянусь, он… он стоял там и смотрел на нас!

Сестра Агнес стояла неподвижно, сжав в руках небольшой деревянный крестик, и лишь молча кивала, пока отец Грегори внимательно слушал.

— Тени от свечей, мальчик. Ты испугался собственных страхов. — Отец Грегори говорил медленно, но его взгляд сузился, а пальцы неосознанно сжали молитвенник так сильно, что скрипнула кожа переплёта.

— Вы бы видели эти рисунки, отец… — тихо добавил другой мальчик, стоящий позади Лайонела. — Я их видел. Его «друг» везде. И глаза…

Священник замолчал, словно размышляя. Секунды тянулись вязко, как смола, растекаясь по комнате, наполняя её невыносимым давлением.

— Грех прорастает в душе, когда дверь остаётся открытой, сестра Агнес, — наконец произнёс отец Грегори, поднимаясь из-за стола. — Я предупреждал вас. Его рисунки и эти… воображаемые друзья — это не просто игры ребёнка. Мы слишком долго закрывали на это глаза.

— Но… это всего лишь мальчик, — голос сестры Агнес дрогнул. — Он не виноват в том, что…

— Именно потому что он мальчик, это опаснее, сестра. Мы обязаны остановить это, пока не стало поздно.

Сестра Агнес склонила голову, плотно сжимая пальцы в замок, но возражать не осмелилась.

— Подготовьте зал. Принесите святую воду.

Отец Грегори склонился над водой, его ладони, словно когти сокола, медленно сомкнулись на холодном крае. Он двигался осторожно, будто боялся прикоснуться к тому, что, по его мнению, таилось внутри ребёнка напротив — к чему-то нечистому, уродливому, сжимающему его сердце в железных тисках.

Азирафель стоял на месте, неподвижный, как каменное изваяние, отлитое в сребристом свете луны. Его светлые волосы чуть колыхались от сквозняка, пробежавшего по часовне, будто сама ночь ласково провела ладонью по его макушке.

У дверного проёма, в полумраке, сжавшись в своей чёрной рясе, стояла сестра Агнес. Её руки были сцеплены так крепко, что ногти впились в кожу, оставляя на ней глубокие лунки, но она даже не замечала этого.

Её взгляд был прикован к мальчику, к его тонкой, слишком хрупкой фигуре, которая казалась чужой в этом мире — не к месту в этой старой часовне, где грубые стены хранили шёпоты молитв и тихие стоны раскаяния.

Она искала в лице Азирафеля тень страха, хотя бы намёк на сомнение — что-то человеческое, что могло бы оправдать её жалость и заглушить дрожь в груди. Но он не смотрел на неё.

Азирафель смотрел в воду.

— Подойди ближе, — голос отца Грегори разрезал тишину, будто ножом провёл по стеклу. Он был ровным, но в этой ровности скользило что-то ледяное, и от этого холода внутри становилось пусто, как в открытой могиле.

Азирафель послушно сделал шаг вперёд. Камень под его босыми ногами был холодным, словно держал в себе дыхание ночи.

— Отец… — дрогнувшим голосом позвала сестра Агнес, но священник коротким жестом заставил её замолчать, даже не удостоив взглядом.

— Мы обязаны это сделать, сестра, — прошептал он, словно стараясь не разбудить что-то в темноте. — Слишком долго мы отворачивались. Если мы ничего не предпримем, он станет опасен… и для себя, и для других.

— Но это всего лишь ребёнок, отец, — её голос задрожал, почти умоляя, но Грегори лишь качнул головой, не смягчаясь.

— Это чужой ребёнок, — он повернулся к ней, и глаза его, тёмные, как ночное небо перед грозой, блеснули в свете свечей. — И если его душа принадлежит не Господу… то кому?

Сестра Агнес опустила голову, сжимая складки рясы так сильно, что ткань смялась под её пальцами.

Азирафель подошёл к краю купели и наклонился над водой. Гладкая, как зеркало, поверхность отразила его лицо — бледное, едва различимое в свете луны. Ему на секунду показалось, что в отражении мелькнул кто-то ещё, но, моргнув, он увидел лишь самого себя.

— Ты боишься? — голос отца Грегори был рядом, почти у самого уха, его ладонь легла на плечо мальчика — тяжёлая, холодная, словно чугунная печать.

Азирафель покачал головой.

— Нет, отец.

Священник медленно кивнул.

— Господь милостив.

Эти слова прозвучали, как скрежет замка, захлопнувшегося за его спиной.

В следующее мгновение священник резко толкнул его вперёд, и мир, размывшись, погрузился в ледяную темноту.

Вода сомкнулась над головой Азирафеля, захватив его в липких объятиях. Словно тысячи маленьких иголок пронзили его тело, пробираясь под кожу, в сердце, в кости.

Он хотел выдохнуть, но воздух с трудом оставался в лёгких. Холод вгрызался в него глубже, завлекая в бесконечный водоворот.

— Господи, очисти его душу… — голос отца Грегори звучал откуда-то сверху, приглушённо, как будто из-за толстого слоя стекла.

Азирафель дёрнулся, но сильные руки удерживали его голову под водой. Он чувствовал, как тело медленно становится тяжёлым, как будто его уносило на дно, куда не пробивался свет.

Грудь горела. Всё внутри кричало, но голос не находил выхода.

Он пытался удержаться, не паниковать. Ему хотелось верить, что это закончится быстро.

Но секунды тянулись, как воск с церковных свечей.

Где-то в углу часовни сестра Агнес подняла руку к губам, её дыхание сбилось, сердце стучало гулко в груди.

— Отец… — её голос дрожал, когда она сделала шаг к священнику. — Хватит…

— Мы должны быть уверены.

— Он же… он ребёнок! Вы его утопите!

Но Грегори усмехнулся и продолжал молитву, словно не слышал её.

Под водой Азирафель видел лишь серую муть. Свет от свечей, преломляясь в воде, превращался в расплывчатые пятна.

Перед глазами начали всплывать маленькие золотые звёзды.

В груди что-то оборвалось.

Вода больше не казалась холодной. Она стала мягкой, тёплой, обволакивающей, как туман ранним утром.

Тепло разливалось по его телу, медленно оттесняя холод, будто кто-то склонился над ним и укутал мягким покрывалом. Азирафель не открывал глаз, но чувствовал, как исчезает напряжение, как что-то в нём перестаёт бороться.

Время словно замерло.

Всё, что оставалось, — это свет. Тот самый, что плыл перед глазами золотыми всполохами.

Азирафель вырвался из воды с глухим вдохом, словно воздух в лёгких снова обрёл вес. Капли стекали по его лицу, запутываясь в светлых волосах, но он не дрожал — лишь стоял, тяжело дыша, сжимая край каменной купели, словно это было единственное, что могло удержать его в реальности.

Отец Грегори отступил назад, его пальцы будто сами разжались, словно воду в купели вдруг охватило пламя. В глазах священника мелькнуло что-то похожее на испуг, но он быстро скрыл это за суровой маской.

— Ты… — начал он, но слова застряли в горле.

Азирафель молчал, глядя на отражение в воде. Поверхность купели больше не была гладкой и зеркальной. В ней что-то медленно колыхалось, будто тени, сломанные светом свечей, пытались найти форму.

Сестра Агнес шагнула ближе, её пальцы сжали крестик на шее так крепко, что тот оставил красный след на её коже.

— Отец, этого достаточно, — её голос дрожал, но в нём звучало твёрдое, почти материнское упрямство. — Он ребёнок. Вы видите это сами.

— Он не кричал, сестра, — прошептал священник, сжимая молитвенник в руках. — Они всегда кричат.

— Потому что ему нечего бояться, — её взгляд метнулся к Азирафелю, и в глазах мелькнуло сострадание.

Отец Грегори не ответил.

Вода в купели вдруг тихо зашевелилась сама по себе, хотя никто больше не касался её поверхности. Лёгкие, почти невесомые круги начали медленно расходиться от центра, растекаясь к краям, как будто нечто невидимое ступило на гладь воды и осталось стоять там, в темноте, наблюдая.

Сестра Агнес замерла, стиснув руки так, что побелели костяшки пальцев.

— Азирафель, встань, — медленно произнесла она, почти умоляюще.

Мальчик отстранился от купели, шагнув назад. Его волосы прилипли к вискам, одежда тяжело сползала с плеч, оставляя тёмные пятна на каменном полу. Он не поднял глаз, но в его тени что-то дрогнуло, словно чужая фигура проскользнула за ним, растворяясь в приглушённом свете свечей.

— Вы видите? — прошептал отец Грегори, глядя на тени. — Что-то есть здесь.

— Ничего здесь нет, отец, — тихо, но твёрдо ответила сестра Агнес, отворачиваясь к двери. — Только ваш страх.

Но даже она знала, что это ложь.

Позднее, в холодной келье, Азирафель сидел на кровати, закутавшись в одеяло, которое сестра Агнес принесла ему, не говоря ни слова. Он слышал её быстрые шаги в коридоре, как она задержалась у двери, прислушиваясь, а потом ушла.

Он не зажигал свечу.

Лунный свет, пробиваясь через узкое окно, падал на деревянный пол, и в этом свете сидел Энтони.

Он не шумел, не двигался, просто был там, словно всегда был.

— Ты пришёл, — прошептал Азирафель, глядя на него исподлобья.

— Конечно, — ответил Энтони так, словно это было самым очевидным в мире.

— Ты их напугал?

Энтони усмехнулся, но не ответил сразу.

— Я просто показал им отражение их собственных грехов в темноте.

Мальчик молча поднял глаза к окну.

За стеклом ночь стелилась медленно, и в её тёмных складках не было ничего пугающего. Лишь тишина, лишь лунный свет, что ложился серебром на кровать.

— Ты останешься? — тихо спросил Азирафель, и голос его дрогнул.

Энтони наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. Его рыжие волосы вспыхнули в свете луны, словно в них действительно прятались крошечные звёзды.

— Разве я когда-нибудь уходил?