PART II. CHAPTER I. — Sereno quoque coelo aliquando tonat (1/2)

Ночь.

Непроглядная темнота надежно укрывает своей мантией, прячет от лишних глаз, и дарует ощущение безнаказанности, позволяя тонкому силуэту перемещаться настолько быстро, что зрачок не может зацепиться даже за мелькнувшую тень, не то чтобы разглядеть его полностью. Во все времена считающаяся лучшим другом молодежи, сейчас она становится больше пособником чего-то необъяснимого и страшного.

Страх.

Он буквально витает в воздухе, отдавай тяжелым душком. Оседает в легких капельками ртути, отравляя организм. Вместе с первым морозом сковывает движения и насильно замедляет, надеясь сдать сбегающего преступника с поличным, но при этом гонит дальше, в глубину леса. Будто раненая степная лань пытается ускользнуть от стаи разъяренных гиен, почуявших запах свежевыпущенной, еще теплой, крови.

Кровь.

В ней по локоть измазаны руки, она яркими пятнами горит на одежде и щеках, стекая под воротник и впитываясь уже в нижнее белье. Металлический привкус перебивает во рту вкус льющегося градом пота, витает в воздухе, не позволяя свежему воздуху отбить себе хотя бы немного пространства вокруг фигуры. Кровь повсюду: она хлюпает в ботинках; неприятно стягивает кожу, высыхая; превращает волосы в тонкие свисающие сосульки; дурманит голову, вызывая неосознанное слюноотделение.

Стоит только обернуться, на секунду снизить темп, или хуже того — остановиться, как алой жидкости в округе станет чуть больше, а живого чуть меньше. Может быть, прямо на этой самой полянке, где так красиво растут какие-то летние цветочки и низенькая бархатная травка с губ сорвется предсмертный выдох, а необъяснимое примется рвать плоть на части, в надежде получить чувство насыщения в бездонном желудке.

Громкий смех эхом проносится над острыми верхушками погоревших деревьев, долетает до высохшего лет так тридцать назад болота, зарывается в полчища поваленных стволов, и теряется глубоко под землей, отчего та невольно задрожала. Ноги, и без того едва несущие своего владельца, сковывает десятками корней, будто чьими-то руками, вылезшими из-под склизкого мха, не позволяя сдвинуться с места. «Это конец», — по мере приближения неестественно огромного рычащего силуэта, приходит и понимание неизбежного.

Смерть.

Для каждого она своя.

Для кого-то это дряблая старуха с высоко-занесенной косой, обрубающая жизни, как будто переросшие колосья в поле. Для кого-то — зажиревшая черная змея, сковывающая в тиски склизкого тела. А к кому-то она в облике прекрасной девы является, безропотно уводя за собой в чертовы чертоги. Как выглядит его конец? Кто придёт за ним? Старуха, Аспид, или что похуже? Черные дыры за место глаз гипнотизируют, шею вдавливает когтистая лапища, отдаленно напоминающая человеческую руку, сжимается вокруг шейных позвонков, полностью перекрывая доступ к кислороду, но отчего-то стойкое ощущение, что помереть придется далеко не от асфиксии не покидает.

Медленно и постепенно, почва под ногами принимается пожирать конечности, в самом прямом смысле слова. Словно оголодавшее животное, она распахивает свою пасть, чавкает, пачкая слюной ткань брюк, перемалывает кости в труху, острыми, словно иголки, зубами. Только и остается, что беспомощно хрипеть, пока каждая молекула живого организма медленно и мучительно умирает.

Тонкие пальцы разрывают плоть на животе, пробираются внутрь, поочередно царапая когтями органы, забираются под ребра, изнутри надавливая, насильно расширяя грудную клетку, пока их обладатель во всю веселиться с занимательной картины, маньячно сверкая глазами.

Зрелище леденящее душу и приковывающее взгляд.

Эйфория захлестывает сознание, приторной сладостью растекается по телу, принося за собой маниакальное удовольствие.

— Встава-а-а-ай. — шипящий женский голос звучит насмешливо, будто из глубины черепной коробки, тоном, нетерпящим возражений. Тёмной твари нравится издеваться над почти бездыханным телом, от вида судорог невольно собственные ноги подкашиваются, а витающий в воздухе аромат пьянит похлеще любого алкоголя. Смотреть, не пересмотреть. — Вставай!

…Мужские глаза резко распахиваются, но тут же жмурится от чересчур яркого света, который, какого-то лешего, беспрепятственно пробился через плотно задернутые шторы и длинной полоской разрезал лицо напополам. И самое главное, зацепил при этом скрытые веками зрачки. Обидно, епт твою мать, и досадно, он-то рассчитывал досмотреть слишком детализированный и приятный сон до конца.

— Артём, вставай уже. У меня не десять рук! — с глухим стоном тело переворачивается, пряча заспанную физиономию в мягкую подушку. Он же почти прикончил этого ублюдка, — пусть и разгуливая в царстве Морфея, — на языке вон до сих пор фантомный привкус крови присутствует. Эх, а так всё хорошо начиналось.

— Иду я, иду.

Блондинка довольно кивает, но словам мужчины не верит ни на йоту — это уже третья попытка поднять его за последний час. Она, конечно, всё понимает, работа-работой, иногда хочется и поваляться лишний час, но и без того его никто целую ночь не трогал, пока стены содрогались от громкого детского ора, что в совокупности с другим, таким же детским, только чуть более писклявым и тонким, превращались в настоящую пытку. В конце концов, в артёмовы святые отцовские обязанности входит подрываться вместе с ней по первому требованию маленьких растущих организмов.

На самом деле девушке кажется, что она медленно и верно сходит с ума от постоянного бодрствования, и будь она человеком, уже давно бы отъехала кукухой.

Но она не человек.

Чисто биологически — может быть, но и то можно прикопаться с наличию какого-нибудь мутационного гена в генетическом материале. А вот с точки зрения энергетики и морали… Человеком её назвать довольно трудно.

— Святослава, до скольки греть-то? — девушка устало прикрывает глаза, продолжая одной рукой покачивать довольно тяжелую детскую кроватку, из которой периодически доносятся звуки негодования поистине бесовой сущности, а другой прижимает к раскачивающему взад-вперед торсу другой верещащий свёрток. За последний месяц она уже забыла какого это, принимать горизонтальное положение, чтобы просто вытянуть ахуивающие ноги и вставить на место вылетающие коленные суставы. Говорила ей мать — рожай пока молодая, бессонные ночи будут переноситься гораздо легче.

— На запястье капни, чтобы не сильно горячо и не холодно. — со стороны кухни загромыхало: что-то свалилось с огромной горы немытой посуды, — даже пяти минут нет, чтобы в посудомойку всё покидать, авось отмоется, — заматерился мужчина, пытаясь управиться с только установленной плитой без инструкции, и полилась вода, наполняя небольшую кастрюльку до отказа, чтобы прокипятить две пластиковые бутылочки.

Дурдом какой-то.

И ведь пожаловаться некому, никто её все равно не поймёт. Разве что невестка, прибывающая в точности в такой же ситуации, но и ей сейчас не до святославиных соплей — нужно готовиться к собственному пополнению, которое со дня на день сотрясет весь привычный жизненный уклад. Как же было брату удобно иметь никогда не занятую сестрицу.

Устали?

Сдали ребенка на поруки, и несколько часов побыли в тишине наедине друг с другом, пока другие ощущали на себе роль родителя неугомонного паренька. А Святослава ведь и не против была, даже своебразный кайф от подобного времяпрепровождения получала, всегда зная, что пиздыша можно будет обратно сдать.

А собственные дети, к сожалению, обмену и возврату не подлежат. Еще и оба сразу, угораздило ведь за раз на всю жизнь вперед отстреляться.