Глава третья, в которой воцарилось обманчивое затишье (1/2)

… перед сильной бурей ветер на миг стихает, и тогда кажется, что гроза прошла стороной.

Пауло Коэльо, «Адюльтер»

***

1944 год

Натали всей душой ненавидела этот дом.

Она ненавидела в нём всё — начиная от собственной комнаты, которая когда-то принадлежала женщине, что покинула собственного ребёнка ради собственного благополучия, и заканчивая магическим куполом, который сурово трещал, давая понять, что отцовы слова вовсе не являются глупыми шутками.

Она ненавидела позолоченные гостиные, жаккардовые козетки, венецианские зеркала, блестящие канделябры и тот самый китайский фарфор — в порыве эмоций она весь разнесла его вдребезги.

Она ненавидела свои драгоценности, которые вечно были разбросаны по столу — золото и сапфиры, — кому было дело до этих блестяшек?! Ненавидела платья, что больше походили на монастырские рясы. И ненавидела чёртовы книги!

Ненавидела эльфов. Ненавидела лошадей и лягушек. И ещё больше ненавидела весь белый свет, который где-то там не имел никакого понятия о том, что приходилось терпеть здесь самой Натали.

Она их ненавидела.

Всех.

Она не знала, за что, но это стало навязчивой мыслью, которая не давала ей сильно спускаться до полного бичевания собственных слабостей.

Ей всегда приходилось решать — либо ты, либо он. И других вариантов, кроме как выбрать себя, Натали уже точно больше не видела. Отец научил её быть недоверчивой. Отец научил её быть безжалостной. Но и он же научил её быть ответственной. Он засунул ей в голову мысли о долге и мужестве, о чистокровном продолжении царского рода, о вреде простецкого окружения и о том, что за гранью находится то, что никак не способствует защите самой Натали. Он закрыл её здесь под предлогом защиты. И, будь оно проклято, она ему верила! Верила и боялась. Того, что однажды его авторитет пошатнётся и тогда уже точно ничто не сдержит её от безумия, которое и так время от времени прорывалось из недр под видом заниженной самооценки.

Надменно прохаживаясь по коридорам собственной клетки, Натали уже в который раз привычно вела в голове монолог. Кругом висели картины, но ей давно на них наплевать. Дом взрастил не одно поколение предков, потому и дозор над ней теперь вели десятки нудящих, брюзжащих, вопящих людей. Все они доносили отцу каждый шаг, каждый вздох, даже выбор в еде — он следил за ней через портреты, и Натали теперь знала, почему в её комнате всегда были голые стены без гобеленов. Но во всём этом диком изобилии душ давно не встречалось лицо её матери. Словно той никогда здесь и не было. И Натали хотелось бы знать почему, хоть и не могла она с чистой совестью признаться в любви — скорее, даже наоборот. Но то ведь всё-таки мать, а жадное любопытство и без того всегда брало верх.

Натали безумно хотелось встряхнуть эту женщину за голые плечи, с которых всегда струился проклятый шифон, и трясти до тех пор, пока она не признается лично в глаза.

Почему?

Всего одно слово — и отец не сошёл бы с ума. Короткий ответ — и жизнь пошла бы по другому пути.

«Ну что мне поделать, если не дрожит душа моя при виде собственного ребёнка? Что мне поделать, если я её знать не желаю?»

Человеческий эгоизм. Бездушие матери. Страх. Ненависть. Стыд.

Была ли теперь такой Натали? Вдруг она тоже сможет однажды сбежать? Вернётся ли вновь? Или бросит отца на растерзание внутренним демонам?

Натали каждый день внушала себе, что не оставит его, не превратится в ту женщину, что он ненавидит, не пойдёт по чужому пути, не даст волю порокам, не уступит страстям… Не станет Гормлейт. Но при этом с каждым разом поддавалась порыву: выйти за купол и рассыпаться пеплом. Одно останавливало — надежда. Ведь чем чёрт болотный не шутит? Ведь правда?..

С другой стороны, Натали уже не та десятилетняя девочка, чтобы не понимать: мать выбрала лучшую жизнь — с человеком, который её любил, почитал, ублажал, уважал. И честно сказать, Натали её понимала. Она, чёрт возьми, её понимала! Та держалась изо всех сил. Терпела отца. Терпела отсутствие. Терпела холодность. Терпела жестокость.

Но ведь зная всё это, она могла бы взять с собой Натали! Теперь-то она не доставляет проблем. Теперь уже нет… Отец её воспитал: выбил всю дурь и запер на ключ. Усмирил, забрал силы сражаться и каждый день внушал ей только то, что сам же считал для неё подходящим.

И помилуй Господь, лучше бы её просто выкинули на улицу! Она бы о себе позаботилась.

Но толку прокручивать это в уме? Толку извечно предаваться унынию? Мать виновата, это вердикт. Она закрутила воронку тревоги, и Натали от всего сердца желала ей помереть где-то там, в подворотнях Чикаго, если такие, конечно, имеются.

Все эти годы она без устали заучивала ненавистные книги одну за другой. И не знала, зачем: чтобы впечатлить холодного батюшку и получить его скрытое расположение, или же затем, чтобы вынюхать что-то, что известно только ему, разбить чёртов купол и броситься прочь. А может, одно следовало за другим. Ведь он доверял матери, а та его предала. Жестоко. Нечестно. Глумливо. И теперь он просто навеки закрылся, стал хладнокровным и недоверчивым. И вдруг за этой стеной недоверия и жестокости прячется тот, кто любил Натали; тот, кто не посмел бы сделать с ней то, что он делает. И если получится до него достучаться, то и жизнь поменяет извечный сценарий?

Натали вздохнула — она всегда дышала с некой тяжестью, словно лёгкие не пропускали достаточно кислорода, руки всегда дрожали, и сердце всегда стучало как проклятое. Всё это лишь несбыточные мечты. Пустые ожидания, от которых грудь сдавливало в тиски. Ей навеки уготована судьба старой девы, Рапунцель, которая вынуждена жить под горой из запретов и наказаний. И от этого мысль о том, чтобы навсегда освободиться, пусть и ценой своей жизни, всё сильнее и сильнее с каждым днём укоренялась где-то внутри. Разрасталась, словно огородный сорняк, с которым покончить можно, лишь выдернув его с корнем. А корень проблемы был так глубоко, что Натали не могла до него дотянуться. Он врос в само её существо, поэтому и выход остался один. И пока что у неё не хватало для этого смелости.

1938 год

Вволю наплакавшись, Натали брела из леса в полубессознательном состоянии. Как будто её опять разделили на части и отняли эмоции. Всё казалось ей серым и тусклым. Краски леса померкли, щебет птиц раздражал слух, а солнце резало глаз. Леший шёл по пятам, шерудя кустами, как послушная домовая собачка, и иногда позади можно было слышать, как взлетали пугливые стайки с высоких деревьев.

Постепенно близился вечер, но Натали опять было наплевать. Ну обернётся тот леший древесным чудовищем, ну схватит её огромными лапами, ну и дальше-то что? Хоть не придётся опять выслуживаться перед матерью.

Натали шла и шла, а в голове у неё перекати-поле гуляло. Очнулась она, только когда пришлось пролезать между знакомыми прутьями. И у фонтана её сразу настиг домовик.

— Госпожа велела маленькой госпоже вернуться домой. Уже холодает, — пискнуло чудище и сразу сжалось комочком, потупив глаза куда-то в кусты.

Натали окинула его невидящим взглядом. Возвращаться ей не хотелось — чего доброго мать узнает про то, где она развлекалась, ещё и туфли дорогие оставила. Натали только теперь глянула на босые ноги и почувствовала, как они зудят и щиплют от ссадин. Платье было разорвано в клочья, как будто на неё напала стая диких собак или тех самых волков, которых она так боялась. Шляпка тоже осталась на этой поляне. И даже корзинка. Ей бы вернуться и вещи забрать, ведь если прознает maman — несдобровать тогда Натали. Поэтому ей не хотелось домой, не хотелось ругаться, не хотелось опять слушать уйму упрёков.

— Не пойду! — огрызнулась она и упрямо зашагала в сторону конюшен. — И ты за мной не ходи!

— Но госпожа велела «приволочь её силой; негоже, чтобы княжны спали в помойках и незнамо где делали всякие пакости», — эльф в точности повторил слова матери; Натали резко обернулась и злобно на него зыркнула. Он сразу пугливо прижал уши, но глаз не отвёл, давая понять, что мать не шутила.

И Натали покорно сдалась, хоть и виду совсем не подала. Ещё чего! Быть слабачкой на глазах у прислуги! Нет уж, пусть знает, что она тоже хозяйка! И всё делает только по собственному желанию!

Натали гордо вздёрнула подбородок, надменно подхватила рваную юбку, вскинула волосы и двинулась к дому, даже не оборачиваясь.

— Сама дойду, чудовище ушастое! — брезгливо кинула она, а внутри вся тряслась в ожидании наказания. Мать, наверное, что-то придумала, и Натали совсем не хотела её гнев прочувствовать на себе. Теперь она знала, что это просто злая и чёрствая тетка, которая хорошенько выпорет Натали за испорченный ужин, битый фарфор и развязные игры. Хотя ей самой не мешало бы себя наказать за распутство!

В поместье уже было тепло. Мать была не из тех, кто смотрит сквозь пальцы на процесс отопления. Камины горели повсюду, сырые стены успели прогреться от факелов, а сквозняки больше не продували широкие коридоры. Натали решила пустить всё на самотёк и двинулась прямиком в распутное царство. Высокие двери были открыты, в комнате сладко пахло цветами и царил полумрак, а мать сидела, укутавшись в шаль, и вышивала бисером какое-то платье. Она даже не подняла взгляд и произнесла:

— Зайди и сними у порога всю грязь.

Её голос был ровен и холоден. Но Натали не спешила и мялась у двери. Отчего-то ей не хотелось этого делать, как будто ей стало несколько стыдно и страшно.

— Я сказала зайти и снять эту грязь, — повторила мать, отложив на стол деревянные пяльцы. Она поднялась и поправила шаль на плечах. В этот раз она была одета не хуже монашек — тёплая блузка с горловиной, шерстяная длинная юбка, овечья жилетка и сверху пуховый платок. — Я наберу тебе ванну прямо здесь, чтобы не топить ради тебя целую баню. И впредь будешь мыться дважды в день, заплетаться каждое утро и носить платья так, чтобы мне не пришлось жалеть потраченных денег, — сказала она и осмотрела Натали с ног до головы. — Я не буду спрашивать, где ты была и что стало с твоими вещами. Раздевайся. Горячую воду сюда с травами и хвойным мылом.

На полу моментально появилась огромная мраморная ванна, от которой исходил густой пар. Затем появился домовик, который стал суетиться: принёс махровые полотенца, насыпал в воду цветной порошок, подставил для Натали табуретку, а потом упал маменьке в ноги.

— Пикси всё сделал, хозяйка!

— Ну так нечего тут разлёживаться, — упрекнула maman и толкнула эльфа ногой. — Иди и займись хозяйством.

Пикси с поклоном исчез, а Натали, себе на беду больше не испытывая чужое терпение, сбросила платье и подошла прямо к ванне. Она осторожно сунула палец в воду и сразу же ойкнула.

— Она слишком горячая, — неуверенно буркнула Натали и попыталась прикрыть наготу.

— Залезай.

Натали нахмурилась:

— Она горячая, пусть остынет.

— Я сказала, лезь.

Натали неуверенно посмотрела на мать, но у той не дрогнул ни один мускул — идеальное лицо без единой морщины, без единой эмоции. Один лишь сущий ледяной взгляд.

Натали снова нахмурились, но заставила себя подумать о том, что, должно быть, она просто немного примёрзла, поэтому вода показалась ей слишком горячей, и засунула ногу, придерживаясь за бортик. Однако вода и правда была кипятком.

— Ма…

Мать подошла ближе и за руку притянула её прямо в воду. Натали подпрыгнула. Кожу обожгло. Но мать силой усадила её, удерживая за плечи.

— Ты смоешь с себя всю эту грязь и больше не посмеешь так себя вести. Я тебя проучу так, что ты наконец-то запомнишь, что такое манеры, и перестанешь меня постоянно позорить.

— Пусти, мне горячо! — взвизгнула Натали и подпрыгнула. Она толкнула мать со всей силы. Та её отпустила и отшатнулась, а Натали сразу же вылезла из ванны, расплескав половину на пол. Она тяжело дышала. Кожа была красной. Но при этом на мгновение показалось, что не такая уж вода и горячая.

— Что, уже не такой кипяток? — спросила мать, как ни в чём не бывало поправляя сползший платок. Неужели можно быть настолько холодной? Настолько бесчувственной и безэмоциональной? — Тебе ещё многое предстоит узнать о себе. Залезай в ванну, холод несёт лишь желание спать. А сон в холоде несёт только ужасы.

Натали снова взглянула на мать — теперь уже с любопытством. Неужто ей тоже снятся кошмары?

— У меня не слезет кожа от кипятка? — зачем-то спросила Натали, хотя этот вопрос прозвучал слишком поздно. Даже если и слезет — ей ничто уже не поможет.

— Не слезет.

Натали попыталась довериться и снова перебралась за борт. Но или вода уже успела остынуть, или кожа успела привыкнуть, поэтому Натали спокойно уселась в горячую воду, погрузившись по самую шею. В воздухе стоял густой-густой пар, но на душе вдруг стало совсем хорошо. Словно это тепло было тем самым, чего ей в жизни до этого не хватало.

Мать тем временем взяла со стола большой деревянный гребень и стала слишком заботливо для того человека, который собирался сварить ребёнка живьём, расчёсывать влажные волосы Натали.

— Совсем запустила себя, скоро вместо волос будут одни колтуны. У девочки причёска должна быть в порядке.

И хоть мать как будто пыталась вернуть между ними потерянное доверие, Натали всё равно чувствовала опасность и вела себя настороженно.

— Тебе тоже снятся страшные сны? — тихо решилась спросить она и сморщилась от того, как мать чесала ей кудри.

— Уже нет, я взяла это под контроль.

— Как?

— Просто держу себя в стойком тепле и никогда не позволяю телу замёрзнуть. Голое тело — голый разум. А голый разум сильнее воспринимает всякие ужасы. Возможно, это проклятие. А может, и дар. В любом случае меня это не устраивает. А как реагируешь ты — личное дело, я лишь пытаюсь тебе показать некие методы.

— Почему мое тело не горит в кипятке?

— Потому что такова наша природа. Слишком много вопросов. Я утомилась. Посиди молча, — велела она и продолжила расчёсывать локоны, которые от тяжести даже немного расправились.

Эту ночь Натали снова спала в своей комнате. На мягкой перине и шёлковых простынях. Конечно, приятнее, чем схорониться в колючей соломе, но не хватает свободного неба над головой. В доме давил потолок, давили стены и давило что-то внутри.

Мать вела себя намного мягче, но Натали не могла ей до конца доверять. И хотела бы, да сердцу ведь не прикажешь. Она, словно настороженная собака, принимала какую-то ласку, но в любой момент ожидала пинка. И это так сильно ранило душу, что порой хотелось рыдать.

Тревога давила на голову, скручивала живот и заставляла испытывать ничем не обоснованную злобную панику. Как будто невиданный ужас поджидал где-то там, за порогом, и Натали выглядывала его с неизбежным отчаянием. Которое она ненавидела.

Через несколько дней всё и вовсе как будто вернулось в прежнее русло — ключевым здесь было «как будто». Всё казалось каким-то наигранным и фальшивым; спектаклем, в котором каждый выполнял свои роли: роль знатной дочери, заботливой матери, учителя танцев и наблюдателя. Натали не могла перестать следить за всем словно со стороны. Как будто это была не её жизнь, а чья-то ещё. Чужой девочки с абсолютно чужими мыслями, которые никогда не покидали уже головы. Роились внутри, не давали покоя, заставляли Натали скручивать пальцы, бубнить что-то под нос и во всём теперь каждый раз видеть подвох. Ожидать от людей самого худшего. Ждать того, что её предадут. Бросят. Оставят одну.

Ей очень нужно было спокойствие. И она уже точно знала, как с лёгкостью можно его получить.

Одним утром бабьего лета, когда погода на улице снова окунула мир в летний зной, Натали, довольная солнечным настроением, проснулась раньше обычного, принарядилась, надев на себя очередное розовое пышное платье с длинными рукавами, атласными оборками на груди, множеством юбок и большим бантом на пояснице, и уселась на подоконник.

Она разложила перед собой пергамент и сжала в пальцах перо. За окном загадочно шевелились деревья, и птицы напевали трели одну за другой, радуясь погоде не меньше, чем сама Натали. Она прилипла взглядом туда, где на улице Пикси возился в цветочной клумбе, подрезая уже увядшие красные розы. Мысли не желали собираться во что-то логичное, поэтому Натали бездумно крутила собственные кудряшки и подёргивала ногой, пытаясь то снять лёгкую белую туфельку, то сразу снова надеть.

Последнее время маленькие ритуальные действия помогали ей удерживаться в реальности, поэтому постепенно превращались в поведенческие привычки. Закручивать локоны, дергать ногой, постукивать по столу, грызть ногти или даже концентрироваться на тишине. Всё это усмиряло внутренние переживания, снимало излишнее возбуждение, отвлекало и помогало, поэтому Натали перестала придавать ритуалам существенное значение. Доводы матери про манеры не помогали — Натали только пожимала плечами и продолжала вытаскивать из причёски непослушные пряди, напевая под нос разную музыку.

Она поправила ленту в волосах и случайно поставила жирную кляксу.

«Приходи на ту же поляну.

p.s. верни мои вещи, я знаю, ты их взял».

Она задумалась, нервно покусала перо, капнув немного чернил и на платье, а потом свернула лист трубочкой. Ну конечно, он прикарманил её туфли и шляпку, ведь сам говорил ей о сёстрах. А судя по этим убогим вещам, богатством они явно не отличаются. Нет, ей не то чтобы жалко, просто это принадлежит ей и отдавать просто так своё она не намерена. Если надо, вернёт это силой.

Натали спрыгнула с подоконника. Она стала тереть пятно, чем сделала себе ещё хуже.

Нет, ну какая же она всё-таки дура! Ну почему она всё всегда представляет в самом худшем сценарии? Вдруг он не вор. Вдруг он хороший. Может, он сможет стать её другом? Хотя какие тут могут быть друзья с такими родителями — никуда не пускают, ничего не позволяют, решают всё за неё да ещё и предают так, словно это не сложнее, чем сходить в туалет. Нет, она не позволит кому-то ещё себя обижать. Вернёт свои вещи, и на этом конец.

Правда, этот конец наступил только через час. Натали напрочь вся извелась, прежде чем решилась отпустить письмо за пределы поместья. Она бешено пыталась стереть чернила с одежды, с каждой минутой всё больше поддаваясь тревоге. Руки вспотели так сильно, словно она их только что мыла. Ну разве можно так нервничать! Это всего лишь мальчишка! А она заберёт свои вещи и ветром обратно. Маменька даже зевнуть лишний раз не успеет.

Когда выводы были сделаны, а решение принято, она засунула пергамент себе в вырез платья на груди и выскочила за дверь. Бумага шелестела и царапала кожу, но Натали шла с таким гордым видом, будто бы вообще никогда и в глаза не видела никаких пергаментов.

Правда, ей всюду мерещилось маменькино преследование. Оттого и не могла она успокоиться. Даже мысли, казалось, дрожали внутри головы — настолько ей было страшно. Настолько неспокойно, что тревога укусами зудела где-то под кожей, пробиралась под самое горло и вставала там комом, спускалась до сердца и иглами пронизывала до самых желудочков. Закупоривала лёгкие, словно самый токсичный на свете яд. Поднимала невиданное сопротивление организма, что та смута бояр при Лжедмитрие Первом, и заставляла трястись и краснеть, как клубничный кисель. И прежде чем добраться туда, где в конюшне сидели почтовые голуби, Натали тысячу раз споткнулась, ругнулась и даже разочек постыдно икнула.

Отцовские голуби были птицы послушные. Сидели спокойно на жердочках под крышей и тихонько курлыкали, словно о чем-то переговаривались. Когда Натали вошла, ступая по мягкой соломе, они сразу замолкли и десятком глаз уставились на неё. От этого ей сделалось не по себе. Хотя куда ещё больше тревожиться? У неё и так уже на это сил не осталось.

Она подошла ближе, стараясь не наступать на птичий помёт. Кругом пахло скошенным пыльным сеном и сухими опилками. Свежий овёс вовсю мешался со сладковатым запахом засушенных птичьих отходов. Одним глазком Натали смотрела под ноги, другим оглядывала пернатых: бурые, серые, белые — все покорно сидели и ждали. Натали кольнул страх — вдруг они дюже умные? И вместо того, чтобы отнести письмо в ту деревню, обманут и швырнут его маменьке? Нет, это уже какая-то паранойя. Ведь птицы не могут быть с разумом, правда?

Натали настороженно осмотрелась — повсюду лежали зёрна пшеницы, а в кадках и каких-то тазах блестела питьевая вода.

Привычка вести в голове монологи, задаваться вопросами и всегда чего-то бояться не оставляла ни на минуту.

Натали призадумалась.

Что будет, то будет. Ведь хуже уже всё равно ничего не случится?

Снова вопросы. Да ну бы их в пекло!

Она быстро залезла по лестнице вверх, не боясь пачкать новое платье, и резко схватила ближнего голубя прямо за шею. Ну так, на всякий случай — чтобы рыпнуться в сторону от неё не успел. Остальные сразу взлетели, загалдели, метнулись кто куда, попрятались и затихли. Натали стало капельку совестно, но стыдом делу уже не поможешь. Свободной рукой она кое-как достала измятый пергамент и ткнула им в морду голубя.

— Неси в деревню за лесом, найдешь отправителя, пергамент сам чувствует нужное место. Тебе остаётся только вовремя кинуть. И попробуй это не сделать. Я тебе тогда шею сверну окончательно, — пригрозила она кулаком.

Птица испуганно таращилась на неё черными бусинками, и Натали почувствовала, как сильно бьётся сердечко под синими пёрышками.

Ну и что она делает? Беседует с птицей? Запугивает животное? Которое только и знает, что следовать зову бумаги? Нет, ей точно нужно взять себя в руки. Иначе в следующий раз она тоже будет сидеть здесь на жёрдочке и курлыкать о важных голубиных делах.

Она разжала руку, и голубь шмякнулся вниз. Натали закатила глаза и нетерпеливо крикнула:

— Глупая птица! Дай привязать письмо!

Голубь тут же взлетел, сел на шесток и осторожно подвинулся ближе, боязливо втянув голову в тельце.

Натали стянула с волос красную ленточку; они рассыпались по плечам, а она кое-как закрепила на лапке бумажку. Когда всё было готово, она погнала голубя прочь.

— Кыш! Пошёл! Давай!

Он недовольно курлыкнул и полетел, а другие так и не выползли из своих нор. И снова Натали осталась одна.

Правда, этот день был слишком хорош для позднего осеннего четверга, чтобы слишком много грустить. Чем-то он отличался от остальных, и Натали, даже сквозь невыносимую тревогу, почувствовала такой подъём настроения, что на месте ей уже не сиделось.

После того, как сизый голубь вспорхнул и вылетел через отверстие в крыше, она ещё долго мерила шагами конюшню, пинала солому, заглядывала в каждое стойло, чтобы подразнить лошадей, а потом забежала на кухню, стащила оттуда кусок лимонного пирога и никак не могла остановить поток жадных мыслей. Из страхов и мук они стали возвышенные.

Натали вдруг стала грезить, как станет известной и знаменитой. Вдыхала божественный запах лимона с корицей и ныряла в мечты о поездке в Америку. Ей захотелось всё и одномоментно. И уж точно не могла зацепиться за что-то одно.

Возбуждение наравне с тревогой с самого утра накатывало волной, не давая возможности передохнуть. И теперь Натали оставалось только кричать — вероятно, тогда она бы точно слегка успокоилась.

И её совсем не смущало, что мысли эти никак пока не вязались с реальностью. Об этом можно подумать потом. Сейчас же так хорошо!

Ей было то весело, то тревожно. Казалось, что после всех этих страхов вся магия дома забурлила по венам и стала дёргать за какие-то ниточки, заставляя то прыгать, то бегать и даже как будто взлетать.