ГЛАВА 28. Тучи над горизонтом (1/2)
ГЛАВА 28. Тучи над горизонтом
17–18 июня 1989 года
Париж, офис модельного агентства «Этуаль де Люкс» —
кафе «Олимпия», Бульвар Мадлен, 2
Розамунда только что завершила нервный разговор с чехом по поводу грядущего открытия в Праге филиала агентства. Этот тип, со смешным именем «Франтишек», плохо говорил по-французски и еще хуже — по-английски, чем утомил ее сверх меры.
Не успела она зажечь сигарету и налить себе минералки, как раздался звонок из приемной: помощница сообщила, что «мадемуазель Тревельян прибыла, но отказывается подниматься в офис, и приглашает вас встретиться за ланчем».
Розамунда вздохнула: Жако была верна себе. Вместо того, чтобы провести нормальную деловую встречу в цивилизованных условиях, и пойти ужинать в нормальный ресторан, вечно тащила ее в очередную забегаловку на бульварах — разговаривать в клубах табачного дыма, есть ужасно приготовленные блюда, состоящие из одного холестерина, и пить крепчайший кофе, который следовало бы назвать «привет от будущего инфаркта».
Финалом каждой такой встречи обычно становился бурный секс в ближайшем отеле, и Розамунда подозревала, что это произойдет и на сей раз.
«Ну что ж, почему бы и нет… мне не помешает хорошенько расслабиться — я уже давно на жесткой диете, а Жако наверняка привезла из Марселя что-нибудь интересное, так что заслужила премию…»
— Хорошо, Мадо, передай мадемуазель, чтобы она ждала меня, где обычно, я буду минут через пятнадцать…
В роли «обычного места» выступало кафе «Олимпия», расположенное через два дома от офиса Розамунды. Из всех окрестных заведений такого уровня, оно было наименее отвратительным.
Жако, одетая в джинсы, полупрозрачную блузку и легкий пиджачок — очень сексуально — сидела в дальнем от входа углу, курила и потягивала кир. (1) Под ее левой рукой покоилась кожаная папка, скрывающая внутри последнюю журналистскую добычу.
— Добрый день, мадам, вы желаете пообедать или только напитки? — дорогу преградил распорядитель зала, такой важный, словно служил в мишленовском ресторане.
— У меня здесь встреча, — сухо ответила Розамунда, и, не снимая темных очков, уверенно прошла к столику Жако.
— Здравствуй, дорогая! Какое чудо — ты почти не опоздала! — журналистка привстала и, уклонившись от «поцелуя вежливости», весьма развязно расцеловала хозяйку «Этуаль де Люкс» в обе щеки:
— Как же мы давно с тобой не виделись…
— Ты это сказала так, словно прошло два года, а не две недели… — Розамунда поспешила присесть на диван рядом с ней и дотронулась до папки:
— Что любопытного ты привезла мне из Марселя?
— Какая ты неромантичная, Роза! — Жаклин состроила обиженную гримаску, но у нее было слишком хорошее настроение, чтобы всерьез дуться, и к тому же было чем порадовать заказчицу и любовницу в одном лице.
— Для романтики ты выбрала не самое удачное заведение… но за интересные новости я в долгу не останусь, ты знаешь. Только это должны быть действительно интересные новости, а не протухшие сплетни…
— Обижаешь! Когда это я привозила тебе некачественный материал? Ты не путай меня со снобами и халтурщиками из твоего любимого «Пари Матч»! Я работаю на себя, ты же знаешь, и работаю хорошо!
— На меня. Ты работаешь на меня, пока я оплачиваю твои вояжи, твои тряпки и твои капризы. — холодно поправила Розамунда. — И качество твоей работы тоже предоставь оценивать мне.
— Дамы, прошу вас… — официант подсунул меню, намекая, что время обеденное, и пора бы сделать заказ посерьезней аперитива.
— Две порции улиток по-бургундски, омлет «микст» и… какой омлет ты будешь, Роза? С ветчиной или с трюфельным кремом?
— Пожалуй, воздержусь сегодня от омлета… в прошлый раз его явно передержали на плите. Принесите мне киш с лососем… или нет, лучше кокот из морепродуктов и к нему крутоны. — она натянуто улыбнулась официанту и, едва он отошел, добавила:
— Это единственное из блюд здешнего меню, которое трудно испортить… и где меньше всего холестерина.
— Привереда! — фыркнула Жако. — Вот у тебя потому лицо такое кислое, что ты не ешь нормальную еду, с сахаром, солью и большим количеством жиров! Ничего, сейчас я тебе расскажу и покажу такое, что ты слупишь три десерта подряд… и сразу повеселеешь.
— Неужели помолвка Пупсика с Конгом расторгнута? Если нет, то вряд ли ты найдешь новость получше…
— Что? О Боже мой, опять ты про эту помолвку… — журналистка скривилась. — Вот уж точно — протухшая новость…
— Мумифицировавшаяся.
— Да! Хотя… я могу немножко оживить эту мумию: во-первых, свадьба Руди теперь официаааально отложена, в знак траура по его усопшему родителю…
Розамунда закатила глаза:
— О боже! Без тебя я никогда об этом не догадалась бы!
— Догадалась бы, конечно, но зато без меня ты не узнала бы, что свадьба отложена на целый год… и во-вторых…
— На год? Это уже точно?
— …И во-вторых, это уже точно, потому что об этом официааааально сообщила прессе вдова Колонны-старшего… то есть, теперь уже Колонны-дохлого… и радостный Пупсик прискакал на благотворительный фуршет в Синематеку уже не со старой перечницей, а… с двумя молодыми перцами.
— Тааак… с этого момента поподробнее… Что за перцы? Кто такие?
— Ну, одного ты знаешь — это Диего, бывший циркач, который теперь служит поваром у мамаши Руди.
— Этот не в счет. Наверняка приставлен к ней в качестве соглядатая самой мамашей Колонна или тянет с нее деньги для какого-нибудь своего престарелого родственничка.
— Ты у меня прямо мисс Шерлок Холмс! — Жако поймала руку Розы и приложилась к ней звонким поцелуем. — Да, с Диего был какой-то старикашка, вышедший в тираж клоун, которому впору было со шляпой побираться и канючить — «помогите на еду!» А вот второй… уффф… — журналистка дотронулась пальцем до нижней губы, и глаза ее заволоклись мечтательной дымкой.
— Что, настолько хорош, что даже тебя поразил в самое нутро? — Розамунда скептически приподняла тонкую бровь.
Жако кивнула:
— Не поверишь — прямо туда! Я перед ним распиналась, пока Фил его щелкал, а этот красавчик только разозлился — ну просто фурия — и ни на один мой вопрос прямо не ответил! А я, представляешь, как идиотка, не могла придумать, как его подцепить, потому что у меня в трусах случился натуральный потоп!..
— О… Надеюсь, те фотки, что успел нащелкать Фил, при тебе? Я хочу взглянуть на это чудо природы, растопившее чрево ледяной девы одним своим видом…
— Да, при мне, — кивнула Жако и постучала ногтем по кожаной папке. — И за них мне полагается премия, потому что я нарушила все этические нормы и сто пятьдесят законов, охраняющих частную жизнь, чтобы доставить их тебе, о моя белая госпожа… чудо природы было против, чтобы его фотографировали, и вопило как резаное, что запрещает использовать снимки где бы то ни было, иначе на наши с Филом головы падут кары небесные… кстати, имя у него вполне подходящее для таких угроз!
— Ты узнала его имя? — Розамунда испытала нечто вроде мгновенного интуитивного прозрения, отчего ее щеки порозовели, а зрачки хищно расширились.
— Разумеется. Мы же довольно долго общались, да и Пупсик с поваром очень удачно подоспели. У красавчика просто не было шанса убежать… то есть, улететь… потому что зовут его Анхель. И выглядит он так же: настоящий ангел. Золотые волосы и глаза, как небо над морем в солнечный день. Только крылья свои он, видимо, где-то потерял или… ему их ловко подрезали марсельские воры.
— Нет… не может быть… — пробормотала Розамунда, сделав вид, что поражена рассказом журналистки. — Покажи мне его.
— А моя премия?
— Если он так хорош на фото, как ты мне только что расписала, то без премии ты не останешься. Но сперва мне нужны доказательства.
— Ну ладно, смотри… — Жако вытащила из папки конверт и протянула ее. — Здесь все, что Филу удалось проявить и напечатать — одну часть пленки он демонстративно засветил, в знак нашей доброй воли, и ангелочку этого хватило для успокоения.
Розамунда уже не слушала — ее пальцы ловко раскрыли конверт и вытащили тонкую пачку фотографий. С первого же снимка прямо в объектив смотрел суровым взглядом молодой красавец в строгом костюме и с гривой золотых волос, гладко зачесанной назад.
Под этим взглядом Розамунде стало неуютно. Она прикусила губу изнутри, переложила фото в низ пачки и принялась рассматривать другие снимки, где жеребчик демонстрировал свой норов и уклонялся от объектива с видом оскорбленной королевской персоны.
«Самум! Вот наглец! А Руди тоже хорош… С чего это он вдруг отрядил свою драгоценную шлюху в эскорт к невесте? Или Пупсик выпросила шикарного блондина себе в спермодоноры, чтобы родился такой же белокурый ангелочек, как она сама? От Руди у нее получится только маленькая горилла…»
Жако насмешливо следила за ней, подмечая малейшие мимические движения, и готовилась дальше вонзать шпильки своего остроумия в неподатливое сердце мадам Штальберг — но официант принес еду, и улитки по-бургундски, поданные с хрустящим поджаристым багетом, переключили на себя внимание голодной журналистки.
Розамунда не притронулась к закускам и продолжала задумчиво листать фотографии, но все время возвращалась к самому первому снимку. Прямой взгляд Самума внушал ей беспокойство, ничуть не похожее на эротическое.
«Совсем распустился в руках Родольфо Колонны… Прежде он держал себя куда скромнее! В агентстве должны узнать об этом как можно скорее…»
Два часа спустя
Звонок Метрессы застал Гульельмо дома, во время сиесты. Он расслабленно лежал на шезлонге, в густой садовой тени, когда служанка принесла ему телефон.
— Слушаю… — неохотно пробормотал он в трубку.
— Добрый день, доктор! Простите, что тревожу в выходной день, но дело срочное! — голос Метрессы был прямо-таки медовым, что по определению не сулило ничего хорошего.
Гульельмо резко вышел из блаженного полусна, сел прямо и глубоко вдохнул, прежде чем ответить столь же любезно:
— Мадам, какой сюрприз! Рад вас слышать! Чем могу быть полезен?
— Скажите, доктор, в контракте Самума появился новый пункт? Теперь он оказывает услуги мужчинам и женщинам одновременно? Или вы все-таки склонили его войти в программу спермодонорства?
Гульельмо оказался не готов сразу ответить на каверзные вопросы, ударившие его в лоб, как горох из плевательной трубки:
— Кхм… насколько мне известно, контракт Самума ничего подобного не предусматривает… А в чем дело?
— Тогда… как же вы объясните его открытое появление в приличном обществе, да еще в компании мадемуазель Ламберто… официальной невесты синьора Родольфо Колонны?
Гульельмо поморщился и потер лоб. Факс из Марселя, с последним отчетом наблюдателей за Самумом, пришел в среду. На следующий день после того, как самому мальчишке был передан «привет от дядюшки» с изображением черепахи… но то ли он прочитал отчет чересчур бегло, то ли там и в самом деле не было тех сведений, которыми огорошила его Метресса.
«Собачье дерьмо… И за что я только плачу этим бездельникам!»
— Ммммм… насколько я помню, контракт прямо не запрещает нашим мальчикам посещение публичных мероприятий… В качестве эскорта клиента, разумеется.
— Так вот, вашего клиента — Родольфо Колонны — там как раз и не было! — холодно заключила Метресса. — Самум сопровождал даму, и я уже сказала вам, кто она такая… мало того, Самум позволил себе общаться с прессой и позировать перед камерой, его сфотографировали по меньшей мере двенадцать раз! Двенадцать, доктор! Вам не кажется, что это ни в какие рамки не лезет? А как же ваша политика полной секретности и конфиденциальности? Прогулки по Марселю в вечернее время, с женщиной под ручку, несогласованное посещение мероприятия с участием прессы — и в результате двенадцать снимков!
— От… откуда вам стало известно об этом? — Гульельмо ощутил, как на спине выступил холодный пот, едва представил себе, какие неприятности его ожидают, если до владельцев агентства дойдет вопиющее двойное нарушение: со стороны клиента — еще одно самовольное изменение условий контракта, а со стороны подопечного мальчишки — самодисциплины и внутренних правил безопасности…
— Какая вам разница, откуда? Эти сведения полностью достоверны.
— Простите, Метресса, но… раз вы располагаете столь точными сведениями о числе снимков, то вам наверняка известно, кто их сделал. Если так, сообщите мне контакты фотографа, и я немедленно выкуплю их вместе с негативами!
— Успокойтесь, доктор, — усмехнулась собеседница. — Поберегите пока что свои деньги… снимки у меня, все до единого, и разумеется, будут уничтожены.
— Ах, мадам, какая удача! Вы сняли камень с моей печени! — горячо и преданно выдохнул в мембрану Гульельмо.
— Но… вы будете должны мне за это одну услугу.
— О… все, что будет в моих силах, мадам! — тут он стиснул трубку до хруста и смахнул со лба капли пота. — Вам стоит только приказать…
— Вот и отлично. Устройте мне свидание с Самумом. Да, да, я знаю, что у него сейчас контракт, но я должна повидаться с ним, как только нынешний клиент отпустит его на «ветосмотр».
— Мммм… Полагаю, это ваше желание вполне можно исполнить. — тонкие губы Гульельмо тронула понимающая усмешка. — Контракт истекает второго июля, и Самум будет в вашем распоряжении, как только я с ним закончу тесты и стандартные процедуры проверки…
— Как приятно, доктор, что вы понимаете меня с полуслова! Еще одно пожелание: я хочу повидаться с нашим жеребчиком не в Мон Бороне, как обычно, а… в «Священном Трибунале», в присутствии Мастера Пуни. Предупредите его. Я не возражаю, если на вечеринке будут и другие гости. Да… пусть Мастер Пуни обязательно приведет Колумба, иначе мое удовольствие от встречи с Самумом будет неполным… а когда я не получаю ожидаемого удовольствия, доктор, я злюсь. Очень злюсь.
«Ах ты, ненасытная утроба! Кровожадная тварь! И как мне потом прикажешь объясняться с Колонной после этой твоей прихоти с «Трибуналом»? Он ведь намеревается продлить контракт и вправе рассчитывать на то, что заполучит своего красавца назад целым и невредимым…»
«После таких просчетов, дружок Рануччи, тебе придется поберечь собственную задницу, если все-таки она тебе дороже золотой задницы Самума… Парень сам виноват, что потерял берега, вот и заслужил себе дисциплинарное взыскание в лице Метрессы! А с Колонной тебе тоже будет чем поторговаться, начиная с браслета…» — шепнул здравый смысл, и Гульельмо, скрепя сердце, согласился:
— Хорошо, я все организую по вашему желанию… только умоляю, будьте аккуратны. Жеребчик через неделю должен вернуться к клиенту в… рабочем состоянии.
****
17-18 июня 1989 года
Остров Поркероль между Марселем и Валлорисом
Отель-ресторан L’Oustaou de Porquerolles
Вечер и ночь субботы, проведенные Руди и Анхелем на Поркероле, плавно перетекли в ясное и жаркое воскресное утро. Комната старинного отеля в провансальском стиле, заботливо отведенная им владельцем, хорошо знавшим Колонну, выходила окнами на гавань. Ночью в ней было прохладно от соленого бриза, но с рассветом она быстро прогрелась под солнечными лучами и к полудню стала напоминать турецкую баню.
Если бы не это неудобство, любовники, утомленные вчерашними морскими купаниями, долгой-долгой пешей прогулкой по живописным лесным тропам и оливковым рощам, посещением маяка и старинной ветряной мельницы Счастья, и жаркими ночными объятиями, провалялись бы в кровати до самого вечера… К влажной духоте, разбудившей их, добавился еще и голод, поскольку накануне они почти ничего не ели, подкрепляли силы одним лишь кофе и легкими десертами.
Слушая недовольное бурчание живота, Руди покаянно осознал, что накануне напрасно пренебрег не только полноценным ужином (не хотелось сидеть с Анхелем на террасе, переполненной гостями острова), но и деликатным предложением метрдотеля подать им ужин прямо в номер. Вечером ему хотелось только разговаривать со своим милым другом — обо всем на свете, обниматься и спать, сегодня же тело властно потребовало внимания и прочих радостей жизни.
Преодолев сильнейший соблазн помочь Анхелю завершить утреннее омовение — для чего пришлось бы вытаскивать его из-под душа — Руди повелительно крикнул ему:
— Поторопись, джинн, иначе мы останемся не только без завтрака, но и без обеда! И мне придется съесть тебя!
— Что тебе подать сначала? Руку или ногу? — меланхолично уточнил Анхель сквозь шум воды.
— Всего тебя! Целиком! Я страааашно голоден!