Глава десятая. И дороги судеб замкнулись в круг (1/2)

— Просто за что… — скорее риторически спрашивает Феликс у ясного небесного свода. Идущий рядом Хёнджин тяжело вздыхает.

— Ты сам виноват, — бурчит он, на автомате подбирая сухую ветку под ногами. Типа заранее. На костёр в любом случае собирать придётся. И да, одна ветка играет роль.

— Да откуда я знал, что нам тут… курортный роман устроят!

— Так бить в лицо тогда не надо было!

— Так я ж не знал, что у тебя рефлексы как у новорождённого!

Какое-то время они идут молча, только Хёнджин морщится на то, как хрустят ломающиеся сухие ветки под ногами Феликса. Вот дебил, потом он костёр из этих обломанных обортышей собирать будет?

На десятом хрусте Хван шумно вдыхает так, что Феликс даже оборачивается с небрежным «что?».

— Ты можешь не наступать на сухие ветки? Мы как потом костёр делать будем? Из вот этого? — он делает шаг назад и поднимает обрубыш сантиметра четыре длиной, на который только что наступил Ликс.

— Паникёрша, у тебя ещё целый лес этих веток. Ведёшь себя так, будто все они именно под моими ногами, — складывает руки на груди Феликс и переминается с ноги на ногу. Раздается ещё хруст.

— Да на тебе, блять, свет клином сходится. Я не удивлюсь, что все хорошие сухие ветки были именно под твоими ногами!

Феликс закатывает глаза и просто молча начинает идти дальше.

Хруст.

Хёнджин злобно рычит где-то позади. Феликс, казалось, начал топать по земле ещё усерднее, чтобы побесить невольного напарника.

Вообще он не уверен, что знает, куда они идут. Им сказали найти место, комфортное для обоих, и обосноваться там с палаткой. Мысль о том, что во время сна их с Хёнджином не будет разделять даже метр, пугала, если взять во внимание то количество мокрых снов, которое он видел про вейлу.

— Хван, — зовёт вейлу Феликс. Тот в ответ только мычит, показывая, что слушает его. — Ты на меня обиду держишь?

Молчание. И хруст веток. Только теперь со стороны Хвана. Феликс злорадно улыбается. Нечего было на него одного бочку катить.

— Нет, — в конце концов говорит Хёнджин, идя чуть позади.

— Вот и я не-

— Но ты меня бесишь, — добавляет Хёнджин, перебивая.

— Ну тут взаимно, — смеётся Феликс. — Так если обиды нет, то, может, нам не…

— Раздражение — тоже негатив, который очерняет энергию, — в очередной раз перебивает вейла. Феликс закатывает глаза. Его вообще учили манерам?

— Так и скажи, что хочешь побыть со мной наедине, — подкалывает его Феликс и останавливается на месте.

— Ага, всегда ме- Ты что, ногами пользоваться разучился? — бурчит врезавшийся в него Хёнджин, который на Феликса не смотрел, а наоборот, опустив взгляд, аккуратно обходил ветки.

— Давай уже тут остановимся и всё. Что мы ищем?

Казалось, Феликс остановился на совершенно рандомном месте, однако нет. Оно было действительно красивым: небольшая полянка, где деревья росли будто бы кругом, позволяя солнечным ручьям литься прямо в его середину, минуя необходимость пробираться свету сквозь лабиринты листвы.

Хёнджин даже спорить не стал. Просто кивнул, полностью согласный с выбором сирены.

***

На самом деле всё произошло очень странно. Вот ночью они дерутся, поддразнивая друг друга и кидая несерьёзные оскорбления в попытке вывести из себя. А утром получают нагоняй, когда преподаватели смотрят на красные пятнышки синяков на лицах обоих и делают очевидные выводы.

Но канистру масла в огонь подлила Йеджи, которая очень громко — на всю столовую — и очень убедительно обвиняла парней в постоянных словесных ссорах, а теперь ещё и в драке прямо накануне священного праздника. Вот это она одним махом воткнула нож в спину обоим.

Они с Хёнджином сопротивлялись, честно, практически даже сами поверили, что в самом деле живут душа в душу, очень любят друг друга и вообще лучшие друзья.

Не прокатило.

Их отправили в лес на день раньше начала праздника, чтобы они там свели на нет все свои склоки и ссоры.

Отчаяние Феликса было настолько велико, что он подумал: вот, тот самый момент, знак свыше, что пора бежать из этого дурдома обратно к Джексону. Не серьёзно, конечно, но подраматизировать и попсиховать хотелось.

На самом деле Хёнджин не вызывал в Феликсе прям жутко негативные чувства. Чутка подбешивал своим высокомерным видом и спокойным выражением лица, а так, в ту ночь в спортивном зале им было даже очень весело. Оглядываясь назад, казалось, что на обоих нашло какое-то странное помутнение и они напрочь забыли, что предпочитают друг друга избегать.

А избегать стоило. Чтобы сейчас не куковать вдвоём в лесу.

Феликса чрезмерно радовал ещё один факт: Хёнджина во сне он больше не видел. Ну, последние два дня. И это дало ему возможность хотя бы немного выспаться. О боги, он и правда забыл, как крут здоровый сон без сновидений!

Теперь, походу, ближайшие пару дней ему сна вообще не видать. Как сможет он заснуть рядом с вейлой?

***

По мнению Хёнджина, Феликс странный. То есть он и правда воплощение того самого киношного образа холодного парня: он совсем не стремится к общению, практически ничем здесь не интересуется, но он умён и многих здесь привлекает. Всё, что его отличает от этого киношного образа — он подпускает к себе людей. С их инициативы, конечно. Мол, если вы хотите со мной поговорить, то я любезно (не всегда) готов уделять своё время. Но сам он никогда не стремится к кому-то, с кем вроде как и видится достаточно часто.

По крайней мере, Хёнджин не замечал, чтобы Ли искал Йеджи и сам пытался с ней заговорить, хотя очевидно питал к ней достаточно тёплые чувства.

Возможно, исключение составляет только Сонхва, к которому Ли иногда липнет как банный лист.

Забавляла его ситуация с Чонином. При том факте, что, будучи соседями, они были достаточно похожи, и потому оба не стремились заговаривать первыми, перебрасываясь только необходимыми диалогами. По мысленному анализу Хёнджина, они бы подошли друг другу.

И наряду с Сонхва исключением стал, кажется, и сам Хван прошлой ночью.

Палатку собрали неожиданно слаженно. Хёнджин, несмотря на обманчивый образ белоручки, это делать просто-напросто умел, потому что подобные ночёвки вне замка устраивались каждый год. Феликс же, признав его старшинство в этом вопросе, следовал указаниям своего невольного соседа.

Когда палатка гордо стояла посреди полянки, а рядом была собрана горстка хвороста для вечернего костра — даже украшенная камешками по периметру, делать было неожиданно нечего. Они были тут одни и специально занимались вообще всем, чтобы как можно дольше не контактировать, но, к сожалению, заниматься душевным единением им тут придётся. И если Феликс и был готов пойти на обман, сказав, что да, они тут помедитировали, подарков друг другу надарили и вообще почти замужними из леса вышли, но даже не предлагал этот вариант. Он может и был бессовестным, но всё равно понимал, что для Хёнджина, как и для всех здесь, это — традиция, он не сможет пренебречь своими установками, даже если сирена его безмерно раздражает.

Хёнджин же тоже Феликса прекрасно понимал. И принимал тот факт, что неприспособленность Ли к их традициям была знамением того, что ему придётся наставлять Феликса, ему придётся быть мягким, терпеливым и открытым к нему, чтобы сирена делал то же самое, опираясь на его пример.

Звучало ужасно.

Будь сейчас не такое время, он бы устроил Йеджи скандал, выплеснув на сестру всю свою обиду, приправленную горой драматичности — вообще всей, на которую он только был способен.

Он привык не создавать таких неприятных ситуаций, чтобы потом не идти на подобный контакт. Но… Хёнджин вспомнил первую встречу с Ли, ту, которая была в нише под лестницей. Ведь это именно он накликал на них эту беду. Может быть, поступи он иначе, всё сложилось бы по-другому, и их тут бы не было.

Но его установки были слишком футуристичны, чтобы он действительно задумался над тем, что всё могло быть иначе. Он привык принимать судьбу и в частности её побои, чтобы сказать: раз Ли Феликс сейчас с ним здесь, значит так и нужно. Интересно только, чем это «нужно» обернётся. Но, наверное, тут даже Сынмин не сможет просчитать их… их судьбу?

Ох, было бы славно, если бы он посоветовал Хвану, как вести себя рядом с сиреной.

В конце концов, он просто такой же подросток, как и он сам, верно? Да и вовсе не выглядит таким устрашающим, как Минхо или Чонин, например. А уж с этими двумя Хёнджин водит почему-то очень крепкую дружбу.

— Феликс, — осторожно зовёт Хёнджин. Кажется, он впервые произносит его имя так, — мы не можем больше тянуть время.

Сирена сидел на коленях у кустов на окраине полянки и усердно собирал одной рукой какие-то ягоды в футболку, край которой придерживал второй рукой, чтобы содержимое не вывалилось. Он бросил на вейлу сначала сердитый взгляд, как бы говоря, что он вообще-то занят важными делами, но потом всё же поражённо выдохнул. Да знал он, что им придётся.

Они уселись напротив, скрестили ноги и просто неловко разглядывали лица друг друга. Феликс всё ещё думал о том, что Хёнджин красив. Как и в первую встречу. И да, всё ещё порочно красив. Он практически не видел его лицо так близко. Ну, наяву. Однако во снах он ощущал мягкость этих губ, ловил его сбитое дыхание и бесконечно долго смотрел в глаза, которые при возбуждении становились сапфирово-синими.

Интересно, это правда так, или такой ход придумало его сознание?

Хёнджин же путешествовал взглядом по солнечным созвездиям на лице Ли. Почему-то он пришёл к мысли, что такое лицо должно быть улыбчивым. Но большую часть времени тёмные карие глаза Феликса абсолютно спокойны, а лицо достаточно серьёзно. Впрочем, не Хёнджину обвинять кого-то в холодности.

Феликс крошечно кивает ему, как бы расставляя все точки над «и» и показывая, что ведение их дальнейшего взаимодействия полностью в руках вейлы. Однако — Хёнджин знал — это совсем не значило, что Ли будет беспрекословно его слушаться.

— Какого ты обо мне мнения? — решает начать с просто слов Хёнджин.

Феликс хмурится. Он ожидал чего-то другого.

— Что я о тебе думаю? — уточняет сирена. Хёнджин кивает. — Ничего. Я не думаю о тебе.

Феликс усмехается, наверное, довольный своей колкостью, но всё равно глубоко вздыхает, когда встречается со стальными глазами напротив. Ожидание внятного ответа не покинуло этот взгляд.

— Ладно, извини, наверное, — чуть тушуется он, — но я правда не особо о тебе думаю, чтобы у меня сложилось какое-то мнение, — Феликс почему-то зрительный контакт выдержать не может и переводит своё внимание за голову Хёнджина, где колыхаются на ветру листочки кустов, которые недавно объедал Ли. — Я мало что о тебе знаю. Ты кажешься мне холодным и высокомерным. Вместе с тем я знаю, что ты любишь свою сестру и друзей. Любишь рисовать и ради этого готов пойти против воли отца. Я… наверное, уважаю в тебе это. Но ты меня раздражаешь, и ты знаешь это. Наверное, это из-за того вмешательства в моё личное пространство в мой первый день, но-

— То есть я один в личное пространство вмешиваюсь? — подозрительно щурится Хёнджин.

Феликс отлипает от кустов и теперь уже хмурится, ощущая предъяву, но не понимая, в чём именно она состоит.

— Ночью в ванной, — коротко обрисовывает эпизод Хёнджин.

Феликс сначала не понимает, а потом закрывает рот ладонью, теряя контроль над эмоциями.

— Я… это правда было? — неверяще шепчет Феликс, спрашивая скорее у себя, нежели у Хёнджина, который медленно кивает, немного сбитый с толку такой реакцией. — Я думал, это был очередной сон…

Хёнджин замирает на слове «очередной». С одной стороны кажется, что он надумал, но… Эта ситуация со снами всегда казалась ему неестественной. Что если… Это дико, но Феликс хочет сказать, что…

— Скажи честно, — как-то проникновенно просит Хёнджин. Феликс впервые видит, чтобы его глаза так стремительно светлели. — Сон… сны, они были со мной?

Феликсу прямо в этот момент хочется послать Хвана к чёрту. Какого он вообще о себе мнения, раз допускает возможность этого? Но вместе с тем Феликс молчит. Не отвечает на его вопрос, но и не посылает его вопреки своему желанию. Просто наблюдает за непривычно оживлённым выражением лица вейлы, на котором отчётливо прочитывался осторожный интерес. Однако Феликс не видит ни грамма ожидаемого самодовольства. Зачем он спрашивает, если не для потехи своего эго?

Хёнджин понимал, что Феликс слишком горд для того, чтобы ответить положительно. А раз он молчит, очевидно, что ответ положительный.

— Тот момент между нами… когда Чонин убил того человека…

Он не договорил, но там всё-таки читалось «он снился тебе?».

Феликс наконец заторможенно кивает. Хёнджин продолжает осторожный допрос:

— Бассейн? — кивок. — Спортивный зал? — кивок.

И тут до Ли доходит. Хёнджин называет не рандомный набор слов, а перечисляет его сны, знать про которые он мог, только если…

— Не говори, что ты…

— Пиздец, — только резюмирует Хван. — Нам снились одни и те же сны.

И эта фраза стала катализатором нового осознания.

— И мы там… — Феликсу пиздецки сложно произнести это слово.

— Да, — в таком же состоянии ахуя подтверждает его мысли вейла.

Вмиг стало как-то неловко. Феликс в принципе презирает чувства стыда и неловкости, потому что они ощущаются мерзко, а тут корни этих эмоций ещё и восходят к Хёнджину. Пиздец.

— Можно спросить? — начинает Хван после продолжительного молчания.

— Нет, — отрезает Ли, желая больше никогда не вспоминать об этом.

— Мне кажется, это важно, — всё же настаивает он. — Кровь и…

— И чешуя, — кивает Феликс, забывая, что секунду назад был против обсуждения. Хёнджин кивает. Ещё одно подтверждение, что всё было идентично.

— Почему?

— Что — почему? Ты у меня спрашиваешь, почему меня каждую ночь разрывало от боли, а моё тело покрывалось какой-то голубой хуйнёй? Я ебу что ли? Если ты думаешь, что это какой-то кинк…

— Так, понял, — кивает Хёнджин.

Феликс посмотрел на него как на ненормального.

— Ты реально подумал, что это кинк…

— Тебе же лучше, если бы это действительно был он. Не смотри так на меня, люди не властны над своими предпочтениями. Я правда подумал, что тебе это может нравится и потому твоё воображение рисует такие картины. Повторюсь, тебе же лучше, если бы это действительно было так. Потому что теперь меня это очень настораживает.

— Он будто ставит мне диагноз, — лепечет под нос Ли, не обращаясь конкретно к Хёнджину.

— Так и есть. Ты и твои странные способности напрягают много кого здесь. И то, что во сне с твоим телом происходит что-то такое, ненормально даже с точки зрения магии, которая и сама-то под норму не особо подходит. Это… какой-то знак, какое-то странное, внутреннее течение энергии в тебе, возможно, предупреждение или знамение, которое я тебе разъяснить не могу. Но советую рассказать об этом директору, Сонхва и Чанбину. Они помогут разобраться.

— Может, это был твой кинк, а не мой? — переходит в нападение Феликс. В этом сне так-то не он один был.

Хёнджин хмыкает.

— Если бы у меня был кинк на то, чтобы мой партнер был в крови, слезах и с непонятными предметами под кожей, то тебе сейчас следовало бы опасаться находиться со мной здесь один на один.

Феликс смеривает сидящую напротив фигуру Хёнджина насмешливым взглядом. Боги, у него светлые волосы на висках заплетены в тонкие косички, а на руках очередные белоснежные перчатки, на которых серебром блестят кольца. И, выглядя как принцесса, он что-то говорит про опасения?

— Уверен? — только лишь уточняет Ли с доброй усмешкой. Хёнджин поглаживает покрасневший синяк на скуле, который стал результатом шального, но пиздецки сильного удара.

— Не очень, — отзеркаливая усмешку, отвечает он, тем самым признавая первенство Ли в физическом плане.

Они молчат какое-то время, и это почему-то намного более неловко, чем они себе представляли. Феликс наконец вспоминает о ягодках в подоле футболки и начинает их медленно жевать. А затем внезапно вспоминает, с чего вообще их разговор пошёл и тут же, не задумываясь, бросает Хвану:

— А ты?

Хёнджин смешно округляет глаза. У него всегда такая мимика? С ней он почему-то не выглядит таким раздражающим.

— А! Ты имеешь в виду мой вопрос? — неожиданно быстро доходит до него. — Что я думаю о тебе?

Феликс кивает.

Он бы хотел, наверное, казаться незаинтересованным, но сейчас… сейчас как будто всё его напускное медленно соскальзывало с настоящей личины, он правда не особо хотел пререкаться и спорить. А это можно списать только на какое-то влияние извне — может, сам Праздник так влияет, или у звёзд какой-то магический хоровод сегодня, или полнолуние, или это вообще Хван виноват со своими феромонами. Потому что Феликс хотел спорить и пререкаться абсолютно со всеми и абсолютно всегда!

— Ну про «раздражаешь» ты, наверное, в курсе, — начинает Хёнджин, Феликс согласно мычит, закидывая в рот ещё ягодку. Ничего нового. — Но если пуститься в анализ, то, по сути, раздражение на пустом месте появиться не может. Особенно если учитывать, что мы с тобой друг друга не знаем, — Хёнджин запинается и пустым взглядом окидывает пространство вокруг. — Впрочем, неважно. Я считаю, что ты странный.

— Да не ты один, — хмыкает Феликс и, к удивлению Хёнджина, протягивает ему горстку голубых ягод. На чистом автоматизме, даже не осознавая особо, с кем именно делится едой.

— В плане, я тебя не понимаю, — вроде поясняет, а вроде и нет Хёнджин, аккуратно принимая угощение. Феликс, видимо, на каком-то инстинкте начинает придерживаться традиций. — Ты… ты ведь абсолютно равнодушен ко всему здесь? Можешь ли ты назвать кого-то отсюда другом?

— Нет, — с лёгкой полуулыбкой отвечает Ли и сам почему-то продолжает пояснять. — Чанбин говорил мне, что все вы знакомы чуть ли не с пеленок. Я же вас не знаю. Меня насильно затолкали сюда, и я не вижу на это причин. Я оторван от своего дома, и единственное, чего я хочу, — вернуться к семье. Но я не могу этого сделать. Я боюсь, что им могут навредить. Так отчего мне считать людей здесь друзьями?

Феликс не смотрит на Хёнджина, да и говорит будто бы не с ним вовсе. Устремил взгляд исключительно на его белые перчатки, которые рождали какой-то совершенно неважный вопрос: «почему на них нет даже соринки?»

— Я бы не боялся, если бы тут были обычные люди, но… У каждого из вас есть Дар, и я понимаю, что если появится желание навредить, я никак не смогу их уберечь.

— Скажу по секрету, — немного снисходительно начинает Хван, едва ли поймав передышку в монологе сирены, — никто никому вредить не собирается. У нас совершенно другие взгляды на жизнь и… если действительно хочешь бежать, то беги, никто не причинит вреда, но…

— Но?

— Я бы не советовал… понимаю, моё мнение нерелевантно для тебя, но вред можешь причинить ты, если пустишь на самотёк то странное, что есть внутри тебя. Правда, Феликс, от всей души прошу: поговори об этом, без утайки расскажи всё. Я… могу пойти с тобой как непосредственный участник, если… если ты захочешь.

Феликс не принял к сведению эти слова в первый раз, думая, что Хёнджин просто драматизирует. Но эта готовность помочь, обеспокоенность по отношению к нему от совершенно чужого человека… Это акцентировало внимание на том, что Хван действительно видит в этом нечто пугающее.

Тем более… если он разберётся с этим, то сможет отправиться домой?

— Хорошо, — заторможенно кивает Феликс и опять эхом повторяет согласие, уже действительно раздумывая над тем, когда ему лучше поймать директора.

— Я встревожил тебя, прости, — искренне извиняется Хёнджин, видя, как загрузился новыми мыслями Феликс.

Сирена же глубоко вздыхает, приводя в голову привычный поток мыслей. Что-то он становится впечатлительным.

— Не извиняйся, а то я подумаю, что ты не такой говнюк, каким мне кажешься, — рассеянно бормочет Феликс, а Хёнджин звонко смеётся, чуть закидывая голову назад.

Ещё раз: он действительно красивый.

Ещё раз: красота ничего для Ли не значит.

— Ладно, давай переиграем, — сквозь смех выдавливает Хван, Феликс сам не замечает, как улыбается в ответ. — О-о-о, малыш, я напугал тебя? Наша крошка-сирена такая пугливая, так мило.

Он делает свои интонации искусственными, злодейскими, как в фильмах. Но глаза сверкают так, что сразу понятно — сдерживает себя он из последних сил.

Феликс кидает в смеющуюся вейлу оставшуюся горстку ягод, со смешком припечатывая:

— Придурок.

***

Разговор потёк тихо, мирно, и это уже как-то даже не вызывало удивления. Феликс успел уже тысячу раз свалить всё на Хенджина, мол, это его очаровывающие феромоны опьяняют его скептический разум, но нет, наверное, это просто пребывание здесь сделало его более спокойным. Признавать это не хотелось, он гордился своим бесстрашным острым языком и феноменальным количеством агрессии, но в тот период он и питался зачастую только ей. Он общался спокойно только со своей семьёй, а всё, что было за её пределами — опасный мир, который вызывал только желание защищаться и нападать.

Но здесь не так. Здесь нет отвратительных гангстеров, криминальных авторитетов и просто попутавшей берега районной шпаны. Здесь дети, ученики, его сверстники, которые, возможно, хотят подружиться ну или, на крайняк, утолить любопытство, узнав личность новенького.

Здесь в какой-то мере безопасно.

Даже Хёнджин, который одним снятием перчатки мог затуманить его разум, совсем-совсем не напрягал. Воспринимался просто как… придурок. Не опасный, а просто невыносимый человек, которого хотелось раздражать в ответ.

Но и этого делать было не разрешено. Да ещё и Хван так-то вконец раскомандовался, сказав Феликсу сесть спокойно, закрыть глаза и очистить сознание. Короче вернуть себе то состояние, в которое он входил тогда с Бомгю и Чаном. Самостоятельно это сделать оказалось намного сложнее — он вроде и пытался сосредоточиться на дыхании, течении крови и всё в таком духе, но то и дело отвлекался то на упавшие на нос пряди волос, которые невыносимо щекотали его, двигаемые слабыми порывами ветра, то на чьё-то стрекотание неподалеку, то на неожиданный хруст веток.

Ещё раздражал рецепторы Хван, который бродил вокруг поляны, и напряжённый Феликс вместо того, чтобы расслабиться, то и дело на слух определял местоположение вейлы.

В конце концов, Хёнджин всё-таки вернулся на своё место. Феликс неосознанно громко выдохнул, привлекая к себе ненужное внимание.

— За эти пятнадцать минут ты так и не расслабился. Я чувствую это даже по твоему дыханию, — комментирует Хёнджин.

Феликс едва приоткрывает один глаз, но этого достаточно, чтобы видеть насмешливое лицо вейлы напротив.

— Конечно, ты тут неприкаянно бродишь. Расслабишься тут, — слабо защищается Ли, снова закрывая глаза.

— Я не сделаю ничего, чего ты не хочешь, — отвечает он, прочитав между строк не только напряжённость, но и опасения.

Феликс совсем немного хочет плюнуть ему в лицо.

Слишком уж двусмысленная фраза. А всякая двусмысленность в общем и непотребщина в частности со стороны Хёнджина после информации про их сны воспринималась… в штыки в общем.

— Я не Чан и не Бомгю, я не могу выстроить твою энергию в нужное состояние, — меняет и тему, и тон Хван. — Просто начни с дыхания. Я больше двигаться и мешать тебе не буду, будь спокоен.

О, ну конечно, это сразу меняет суть дела. Всё ведь сразу станет так легко и просто, ага.

Однако несмотря на саркастичные мысли, Феликс всё равно вдохнул поглубже и медленно выдохнул, чувствуя замедляющееся сердцебиение. Ладно, сейчас может быть и получится.

***

Хёнджину столько времени на расслабление не требовалось, он мог спокойно почувствовать свои энергетические потоки и привести тело и разум в состояние гармонии за считанные секунды. Очевидно, что Феликс был слишком неопытен, чтобы располагать такими навыками, потому Хёнджин и дал ему время, сам, тем временем, занимаясь следующим пунктом.

Ноги сами повели его к краю поляны ещё во время первых минут неудачной медитации сирены.

Гроздья ландышей, стебельки брусники и даже розовые пучки заячьей капусты в обмен на собственную энергию. Благодарная брусника вместе с листочками подарила ему ещё и парочку красных ягод, заставив Хёнджина умилённо беззвучно захихикать. Такой получился… брусничный флирт.

Хёнджин всем сердцем любил дни Осеннего Меридиана, ему нравилось выходить из собственного кокона и безнаказанно распахивать душу миру и людям вокруг. Нет, он мог бы жить так всегда, но это было чревато чрезмерной чувствительностью ко всему, эмоциональной привязкой к людям, миру, жизни. Хёнджину этого не нужно было. Он где-то на подсознании — да и не только он один здесь — всегда был готов к тому, что его жизнь может оборваться в любой момент. И не то чтобы это был безосновательный страх или паранойя.

Хёнджин глубоко и шумно вздохнул, когда понял, что его мысли могут вильнуть сейчас совсем не в ту колею.

Он бросил короткий взгляд на Феликса и немного улыбнулся. А в других вариациях их Судьбы их с этим Ли что-то связывало? Может, они могли бы быть друзьями?

Хёнджин поджимает губы. Да они и здесь могли бы ими быть. Поведение Феликса слишком уж напоминает ему Минхо и Чонина, к которым он привык и с которыми отлично ладит. Только вот… и сам Хван не хочет — опасается — узнать сирену лучше, и Феликс так же не заинтересован в поиске друзей. Возможно, тот всё-таки добьётся своего и вернётся к семье, после чего кривые дорожки их судеб навсегда разбегутся в разные стороны.

После короткой перепалки с Ли он наконец на пробу переплетает растения, но останавливается, снова возвращаясь взглядом к спокойному лицу Феликса. Оценит ли он подобный подарок? Или не поймёт? Хёнджин был бы рад чему-то такому, если быть честным…

Он опускает взгляд на руки, которые продолжают плести цветочный венок дальше. Он просто отдаст львиную долю своей положительной энергии, чтобы Феликса снесло ударной волной счастья, из-за которой он совсем не посмеет возмутиться. К тому же ему определённо будут к лицу розовые и голубые цветки в волосах.

Сощурившись и взвесив все «за» и «против», Хёнджин зубами стянул с рук белые перчатки, с хитрой улыбкой подумав о том, что так он сможет дать Феликсу больше.

***

Оказывается, с Чаном и Бомгю всё было действительно очень легко, однако Феликс всё же должен научиться делать это самостоятельно. И как показала практика сейчас, тренироваться нужно почаще.

Ему нравилось то состояние, с каждым днём он всё чаще вспоминал ту ясную ночь с Бомгю и Чаном в саду, горячую кровь в венах и сияющий мир вокруг. И сейчас, намучившись с тем, чтобы одновременно контролировать пульс, дыхание, осанку и ещё и не нервничать, Феликс готов был подлететь на месте от радости, когда почувствовал знакомый жар и вместе с ним лёгкость.

Однако сдержал себя, боясь, что разрушит это состояние в мгновение ока, лишь приоткрыл глаза и первым делом наткнулся на сияющее лицо Хёнджина. В прямом смысле сияющее. От его лица исходил серебристо-белый перелив, будто бы он весь обмазался косметическими блёстками.

— Эдвард Каллен? — шутит Феликс, привлекая внимание Хёнджина, который точно так же лениво открыл глаза.

— Всего два слова, а я уже знаю, что у тебя отвратительный вкус в фильмах, — сдерживая улыбку, комментирует Хёнджин.

Вау. Просто вау. Его лицо выглядело невероятно красиво.

— Это не значит, что я смотрел, но! Ты что, не любишь Сумерки? — возмутился Феликс. Хёнджин всё же засмеялся, снова откидывая голову назад. Это из-за состояния транса он такой… открытый?

— Эдвард кринжовый, поэтому и не люблю, — кривится Хёнджин.

— Отодвинься, я не хочу заразиться отсутствием вкуса, — деланно возмущается Ли, на что вейла фыркает.

Однако оторвать взгляд от его сияющего лица не может.

— Бомгю выглядел по-другому, — всё же не удерживается от комментария Феликс и в открытую рассматривает чужое лицо как в первый раз.

— У Бомгю дар другого рода. А на моём лице ты видишь феромоны, которые источает моя кожа, — спокойно объясняет Хёнджин, испытывая уж очень приятные чувства от такого любопытства.

Феликс не дает отчёта своим действиям, когда кончиками пальцев касается его щеки, проводя по ней совсем легонько. Затем садится обратно и смотрит на свою руку, которая теперь сияет так же, как и лицо Хёнджина. Феликс в панике пытается отряхнуть пальцы, но только перекидывает сияшки на другую руку, после чего смотрит на вейлу обречённо.

— Пиздец ты прилипчивый. Хуже линяющего кота, ей-богу, — бурчит он, пока Хван давится смехом от того, насколько забавно выглядел Феликс в этот момент. Однако вместо ответа Хёнджин просто поднимает голые руки, и Ликс тут же в искусственном страхе откатывается назад.

Если лицо Хёнджина просто слегка сияло, то руки были покрыты плотным белым слоем, который пусть и красиво переливался на солнечном свету, но всё равно пугал.

— То есть, я прикоснусь до тебя, и твои… феромоны останутся со мной навсегда?

— Нет, они смываются водой, — хмыкает Хёнджин, Феликс заметно расслабляется. — Но вот если ты их вдохнёшь…

Феликс тут же закрывает себе рот и нос и на всякий случай отодвигается от Хёнджина подальше.

Хван со смешинками в глазах смотрел за этим бегством. Что там Чонгук говорил про влюблённость и романтический интерес? Опять же, точно не к этому придурку.

***

Однако Хёнджин чувствует, как с каждой секундой с Ли он тонет всё глубже, его утягивает эта ставшая отчего-то очень притягательной личность. Нет, он всё ещё казался странным, однако именно это и притягивало. У Хвана, наверное, типаж людей такой: с виду раздражают, холодные, грубые, с очень странным устройством мыслей, однако по-своему харизматичные, привлекающие его внимание. Он всё больше сравнивает Феликса с Минхо и Чонином и понимает, что Ли очень походит на этих двоих, а оттого часть мозга Хёнджина, которая отвечает за пылкую любовь к придурочным друзьям, отговаривает другую часть всё того же мозга отрицать тот интерес, который есть у него к Феликсу.

Было что-то детское и оттого очаровательное в том, как Феликс смотрел на мир вокруг своим энергетическим зрением, как восхищённо ходил по поляне. Без напускного равнодушия и колкостей он казался очень уютным, даже солнечным.

Отчего-то Хёнджин пытается запомнить его таким: восхищённо разглядывающим мир вокруг и хихикающим всё с той же брусникой. Какой влюбчивый кустик всё-таки…

И если Хван хочет подавить ростки симпатии, то ему не стоит так внимательно наблюдать за каждым действием Феликса, потому что так он кажется более очаровательным.

Вряд ли Феликс об этом знает или в полной мере осознаёт, но состояние, в котором он находится сейчас, сродни обнажению души. Единение с миром вокруг сбрасывает все искусственные маски, оставляя на виду только настоящее. И Хёнджин понимал: вот этот любопытный, улыбчивый и тактильный ко всему вокруг юноша — настоящий Феликс. За равнодушием, грубостью и колкостью он скрывает что-то поистине прекрасное.

И Хёнджин убеждается в этом ещё раз, когда всё же усаживает капризного напарника по походу напротив себя и дарит наконец венок, который был уже давно готов и ждал, пока Феликс налюбуется красотами вокруг.

Он продумал несколько сценариев-реакций Феликса в ответ на свой подарок, исходя из его обычного поведения. Но этого человека было и правда не угадать. Когда он увидел цветочный венок в руках Хёнджина, который тот, понятное дело, собирался презентовать сирене, то ни разу не отреагировал негативно. Даже не поморщился, не закатил глаза и не пошутил на эту тему. Только с горящими глазами принял подарок, едва соприкоснувшись с Хёнджином пальцами, и принялся разглядывать красиво переплетённые цветы.

Но долго делать это он не смог, потому что энергия, которую Хёнджин вплёл в венок, теперь передалась и Феликсу. Он прикрыл глаза, и улыбка сама по себе озарила его спокойное лицо.

— На что похоже? — в порыве любопытства спрашивает Хёнджин.

— Я не… На тёплый порыв морского ветра прямо в лицо. Что это такое?

— Мои счастливые воспоминания.

— Они такие красивые, — счастливо выдыхает Феликс, так и не открывая глаз.

— Ты видишь их? — с сомнением спрашивает Хёнджин. Он не намеревался передавать образы, но вполне могло произойти так, потому что что-то подобное он делал крайне редко.

— Нет, но у меня под веками вместо темноты всё будто бы залито золотым цветом. Если бы в солнечных лучах можно было бы искупаться, то это ощущалось бы так же.

Щёки Хёнджина отчего-то потеплели. Было приятно от того, что Феликс видит его эмоции как нечто красивое, ведь они могли бы не сойтись в восприятии, и его сознание бы давало отторгающий эффект чужим эмоциям. Было приятно от того, что они совместимы в этом плане. Но такой способ единения был рискованным. Хёнджин только сейчас задумался, что это может и навредить Феликсу. Не столько сама передача эмоций, сколько оставленные на цветках феромоны и сам факт их косвенной ментальной связи.

Пусть они иногда и заигрывались в эту игру в подчинение, Хёнджин не хотел, чтобы Феликс испытывал это на самом деле. Ну, не по своей воле.

Однако Ли не выглядел как тот, кто испытывает его влияние на себе. Если сказать кратко и грубо, то Хёнджин — наркотик. Те вещества, что вырабатывает его кожа, воздействуют на разум, но не отторгаются им, наоборот, вдохнув совсем немного, хочется сделать это ещё раз, хочется сделать всё, что вейла попросит. Не то чтобы это состояние кайфа, но многие говорили, что очень схоже с ним. Весь мир становится неважным. Важен только Хёнджин.

Тем временем Феликс всё же вынырнул из тёплого потока эмоций и теперь во все глаза смотрел на него, уже не стесняясь разглядывать усеянные сиянием руки.

— А зачем ты всё это смываешь, если от количества феромонов становишься только сильнее? — интересуется он.

— Потому что моя кожа выделяет их регулярно. Если я не смою этот слой, — он поднимает на свет блестящую руку, — то следующий выйти не сможет, и моя кожа пойдёт трещинами, которые потом очень сложно вылечить, потому что всё это придётся тщательно вымывать из ран, которые от этого будут открываться заново.

Феликс морщится, но Хёнджин на это не обижается. Оно понятно — звучит достаточно мерзко.

— А если я прикажу тебе не выделять их? — снова задаёт вопрос сирена.

Хёнджин еле подавляет улыбку. Этот парень, оказывается, такой любознательный.

— Не сможешь. Ты можешь запретить мне только то, что я могу контролировать. Например, дышать, — Феликс на этом моменте утвердительно кивает, причём с такой уверенностью, будто такое уже делал. — Но заставить меня прекратить качать кровь по венам или вырабатывать феромоны ты не можешь.

— А ты вообще как-то можешь это контролировать? — и снова вопрос. Они у него вообще заканчиваются?

— У нас что, интервью? Ну вообще могу. Как бы это объяснить… — Хёнджин задумчиво закусывает губу и тут же ловит себя на неожиданной мысли, что ему нравится рассказывать о себе Феликсу, нравится его заинтересованность. — Можно сравнить с по́том. Допустим, человек потеет от того, что волнуется. Я могу увеличить количество выделяемых феромонов таким же образом: как-то заставить себя волноваться. Ну или испугаться. Или возбудиться. А меньше их в то время, когда я абсолютно спокоен.

— Я смотрю, сейчас ты не спокоен, — комментирует Феликс, когда видит, что его руки, кажется, стали сиять ярче. — Возбуждён или испуган?

— Взволнован, — фыркает, однако отвечает честно Хёнджин. — Не помню, чтобы мне приходилось рассказывать кому-то о своём Даре.

— О? Тогда я польщён, — умилённо заламывает брови Ли.

И даже в состоянии открытой души он вредный.

— Не бери на свой счёт. Я просто делаю вывод, что учебник по биологии видов ты не открывал, — складывает руки на груди Хёнджин.

— Ну там же вряд ли есть выжимки подобного интервью. Да и написано, наверное, в целом. А я спрашиваю у тебя, потому что хочу узнать не про всех существующих вейл, а именно про тебя.

Хёнджин сначала хочет разочаровать Ли и сказать, что у всех вейл всё одинаково, но прикусывает себе язык, когда слышит конец фразы. Отчего-то он чувствует тепло от неё.

***

Энергообмен потому так и называется, что требует действий с двух сторон. Феликс был растерян, когда понял это, и несколько секунд потерянно разглядывал Хёнджина, раздумывая, что же он мог подарить в ответ.

В конце концов он вскрикивает и вытаскивает из карманов несколько… камней. Драгоценных камней. Едва ли Хёнджин успел спросить, откуда они у него, как Феликс сам торопливо всё разъяснил.

Ему дал их Бомгю, который уверял, что камни — особенно драгоценные — полые внутри, а это значит, что их легко можно наполнить нужной энергией. Пересказал даже рассказанную всё тем же Бомгю историю (будто бы Хёнджин не знал, хах, но он вежливости ради всё равно сделал заинтересованное лицо), где сказал, что во время экзаменов ученики выменивают у него наполненные энергией камушки и таким образом практически не нуждаются во сне, восполняя свои ресурсы подобным образом.

Феликс решил подарить один такой Хёнджину, предварительно наполнив его эмоциями, как делал до этого сам Хван.

Однако Хван понял, что Ли не совсем понимает, как это делается, потому как, взяв в руки аквамариновый камешек, он начал видеть образы. Феликс погрузил его в свои воспоминания и в своё тело. Хёнджин думает о том, что лучше не говорить об этом Ли, ведь скорее всего его расстроит тот факт, что он позволил увидеть воспоминание чужому человеку, а не просто дать прочувствовать эмоцию.

Но… Это было мило. В руках его, Феликса, был новорождённый ребёнок, который крепко спал, изредка причмокивая губами, рядом слышался неясный женский голос, а прямо напротив было улыбающееся лицо какого-то паренька, на вид совсем ещё подростка. Вокруг было оживлённо, но тихо, Хёнджин заметил рядом ещё несколько мужчин, которые переговаривались, но всё равно стояли так близко, чтобы точно иметь возможность посмотреть на ребёнка.

Хёнджин никогда бы не подумал, что первое счастливое воспоминание, о котором подумает Феликс, — это чьё-то рождение. Но сам он прочувствовал такую огромную волну любви, нежности и трепета, что даже вздрогнул. Он не уверен, что вообще когда-либо такое испытывал.

— Феликс, — тихо зовёт его Хёнджин.

— Да? — тут же напряжённо отзывается он.

— Спасибо, что поделился этим, я правда впечатлён… — осторожно подбирает слова Хван.

— Я вижу, — хмыкает сирена и демонстративно опускает взгляд на его руки. Он всё это время следил за усиливающимся блеском его кожи?

— Попробуй в следующий раз разграничить образы и эмоции. То есть… вспомни ощущение от воспоминания, а не само воспоминание. Это достаточно сложно, но…

— Ты что-то видел? — тут же опасно щурится Ли, Хёнджин чувствует, что здесь точно нельзя отвечать положительно.

— Нет, — врёт он, — только что-то очень смутное. И тяжесть на руках, как будто я держу.

Хёнджин повторяет положение рук Феликса, на что тот кивает и, кажется, успокаивается.

— Ребёнка, да.

Хёнджин безмерно рад, что сирена находится не в своём привычном саркастично-воинственном настроении. И, возможно, даже пользуется этим положением.

— Почему именно оно?

Феликс хмурится, но не от того, что его возмутил вопрос, скорее сам пытается понять свои мотивы.

— Наверное, в тот миг я понял, что у меня действительно есть семья.

— Ты так о них говоришь, что мне кажется, будто мне не дано понять… силу этого чувства, — растерянно бормочет Хёнджин.

— Они придурочные временами, может, даже не совсем адекватные, но я так их… Скажи, а передавать эмоции без посредства предмета можно?

Хёнджин немного растерян от вопроса, но всё же отвечает:

— Да, но…

Что там «но» Феликс уже не слушает, в каком-то совершенно стихийном порыве он хватает Хвана за руки, уже совершенно не боясь «испачкаться» в его феромонах, и показывает.

Хёнджин даже забывает, что он хотел сказать своим «но», потому что его буквально сшибает какой-то дикой ментальной волной. Он будто бы и правда стоит на песке, и над ним возвышается огромная бедственная волна, которая тут же обрушивается на него, топит в своих водах, кидая то в одну сторону, то в другую, лишая его воздуха и желания бороться. Всё, что остаётся Хёнджину, — широко раскрыть глаза и смотреть, как перед ними в морской пучине проносятся отголоски чужой жизни.

Он видит знакомого из более раннего воспоминания паренька с круглыми глазами, который сидит рядом с Феликсом на крыше огромного небоскрёба, свесив ноги прямо в бесконечную бездну внизу.

Видит молодого мужчину и отголоски музыки, под которую он танцует на кухне, увлечённо воя в лопатку как в микрофон ровно до того момента, пока рядом не вспыхивает огонь, а кто-то неподалеку под вой сирены покатывается со смеху.

Видит ещё одного паренька на скейте, который в свете закатного солнца продолжает прыгать и падать вновь и вновь.

Снова видит ещё одного незнакомого мужчину, который в оборудованном компьютерном кабинете играет в Майнкрафт, подчиняясь указаниям сидящей на его коленях маленькой девочки.

Видит тёмное помещение со множеством книжных стеллажей, горящий камин и единственное знакомое лицо Ван Чжочэна, который сидит совсем рядом на диванчике и ведёт пальцем по какой-то строчке в книге, после чего пристально смотрит прямо в глаза и, судя по изгибу бровей, что-то спрашивает.

Обрывочно видит семейные фотографии, обрывки голосов, смеха, даже эфемерно ощущает чьи-то объятья и нежные поглаживания по голове.

Хёнджин, кажется, был влюблён в этот миг, был влюблён в Феликса, который показал, насколько глубоко люди могут чувствовать, и, кажется, был влюблён в его чувства.

Кто бы мог подумать, что именно этот странный способен на такую сильную и крепкую любовь?

Кому, как не Хёнджину, знать, что далеко не все вообще могут любовь испытывать.

И, кажется, в миг, когда его выкинуло из воспоминаний, он почувствовал себя неимоверно пустым. В миг, когда он снова взглянул в карие глаза Феликса, он понял, что никогда больше не сможет смотреть на него, как раньше.

Наверное, какая-то часть Хёнджина умерла, утонула в этом океане чувств.

В миг, когда он почувствовал тепло в своих глазах, он порывисто притянул несопротивляющуюся сирену в крепкие объятия, давая своим слезам пролиться незаметно.

Но потом так же резко отстраняется, потому что вспоминает, что ему нельзя иметь с людьми близкий контакт. Это чревато одурманиванием.

Но руки Феликса, обнявшие его в ответ, долю секунды ещё висят в воздухе, будто бы от растерянности, что объятия разорвались так стремительно.

— Ты в порядке? Прости, иногда я забываюсь и…

— В порядке, если ты имеешь в виду резкое нарушение моих границ. И в порядке, если ты имеешь в виду действие своих феромонов. Сожрать я тебя вроде не хочу, — хихикает Феликс, наслаждаясь смущённым видом Хёнджина.

— Очень жаль. Знаешь, ты очень милый, когда умоляешь, — не остаётся в долгу Хёнджин.

— Давно на коленях не стоял? — злобно шипит на него Ли, и вот теперь Хван узнаёт привычное поведение сирены.

***

К вечеру начало холодать, поэтому они, вдоволь наболтавшись о книгах, фильмах и искусстве (говорил в основном Хёнджин, утоляя любопытство Феликса), отправились на поиски хвороста под задорное феликсово «кто соберёт меньше, тот лох» и хмурое Хёнджиново «надейся, что мы найдём хотя бы что-нибудь, потому что кто-то все ветки в лесу переломал».

Он утрировал, конечно. Они спокойно бродили по лесу, стараясь не терять друг друга и палатку из виду, но внезапно Феликс пропал из поля зрения Хёнджина.

Паника накатила быстрее, чем успела сформироваться трезвая мысль о том, что ничего страшного не произошло.

— Феликс? Феликс! — кричит он, но ответа не следует.

Что-то случилось? Да ну бред, он же буквально на минуту потерял его из виду.

Однако всё равно бросает хворост и кидается в том направлении, где в последний раз видел тонкую фигуру сирены.

…чтобы увидеть его застывшим у берега небольшого лесного озера.

— Твою… Ты напугал меня! — возмущается Хёнджин и уже было разворачивается, чтобы идти назад за своей добычей, но не двигается с места, потому как быстрый анализ ситуации говорит ему о том, что с Феликсом не всё в порядке. Он не двигается, не отвечает ему, просто смотрит в лазурную воду.

— Феликс? — зовёт его Хёнджин и подходит ближе. Тот не откликается. И тогда вейла кладёт на его плечо руку в перчатке. Только тогда Ли крупно вздрагивает.

— Хёнджин, — так же зовёт он его низким голосом, что-то внутри Хвана холодеет только от его звучания, он будто бы ожидает приказа сейчас. — Тебе же нужно… Помыться?

— Прости, что? — ошарашенно переспрашивает его Хван. Он был готов к любой реплике, но не к этой.

Феликс механически поднимает руку и указывает на центр озера, где цветут красивейшие голубые лилии.

— Я хочу те цветы, — не приказ, но очень настойчивая просьба.

Хёнджин понимает, что именно он хочет — снова получить подарок с энергией. И с одной стороны это необязательно, они и без того сегодня дали друг другу много, но…

Но он безропотно раздевается под внимательным взглядом сирены, погружается в прохладную воду и плывёт, чувствуя, как вода освобождает его кожу от излишка феромонов.

И Хёнджин дарит Феликсу водную лилию, наполненную какими-то даже ему непонятными игривыми эмоциями, как будто бы… кокетливыми? Как будто бы Хёнджин ухаживает за ним.

Однако подаренный сияющий взгляд был настолько очаровательным, что Хёнджин ни на секунду не пожалел о незапланированном уклоне в романтику.

Хёнджин остаётся сидеть на траве, потому как надевать на своё мокрое тело сухую одежду отвратительно. Феликс скромно садится рядом, крутя в пальцах желанный цветок. Вейла буквально чувствует течение его мысли, которая постепенно формируется в вопрос, который несомненно сейчас будет ему адресован.

— А я могу попросить, ну, как с плодом? — неуверенно интересуется Феликс, кивая на озерную воду.

— Можешь, — кивает Хёнджин, выжимая воду из волос, хотя не особо задумывается, о чём именно Феликс спрашивает. Может ли вода сама дать ему цветы? — Но вряд ли получится, стихии воды и огня более… Что ты делаешь?

Феликс его уже не слушает, он тянется своими небольшими ладошками к воде, которая… тянется к нему в ответ. В безветренное время появляется волна, гребень которой ластится к рукам сирены как ласковый котёнок. Хёнджин поражён уже этим, но затем Феликс начинает делать что-то совсем невообразимое.

Гребень, подчиняясь, застыл в его руках и, поддаваясь каждому крошечному движению, видоизменял себя, будто бы он — гончарная глина в руках опытного мастера. И едва ли Хёнджин успел осознать хоть что-нибудь, как перед его глазами на плаву держалась водяная лилия. Только вот создана она была из воды.

— А ты можешь как-то… застыть? — спрашивает Феликс у воды. Водяный лепесток только изогнулся в непонимании, — я имею в виду… эм-м… твёрдая форма. Лёд?

И Ли восторженно хлопает в ладоши, когда цветок понимает его и правда становится ледяным, но не тает от прикосновения его рук.

Хёнджин глупо хлопает глазами, когда понимает, что Феликс протягивает своё творение ему, и ещё глупее уточняет:

— Это мне?

— Нет, блять, кусту брусники. Не тупи, Хван, — ругается Ли, но почему-то на него не смотрит, предпочитая покраснеть и отвести взгляд в сторону.

***

Кисть ласково оглаживает черты лица, добавляя всё больше красок, восполняя блеск в глазах, который он не видел уже очень давно. Сердцу может быть больно, оно может быть обижено и разбито, но никогда не переставало взволнованно стучать каждый раз, когда он ненароком вспоминал блеск глаз, звон смеха и шёлк волос в памяти.

Эта любовь греет только из воспоминаний. Ей и следует оставаться там.

— В последнее время ты не оживляешь рисунки.

Чонгук оборачивается, но тут же спокойно выдыхает, когда видит в дверях кабинета Юнги.

— Просто не нахожу в себе сил на созидание, — равнодушно отвечает он, и старшего очевидно такой ответ не устраивает.

— Может, нарисуешь мне котёнка? Давно хотел домашнее животное, а то здесь бывает немного одиноко, — поджимает губы Юнги и отводит взгляд. Чонгук, несмотря на накатившую хандру, не может не улыбнуться старшему.

— Ты можешь взять из приюта или подобрать бездомного, — ёрничает Чонгук.

— Но я хочу что-то, что сделаешь ты, — продолжает настаивать старший. Чонгук не понимает, почему не может противиться, и просто кивает.

— А ещё хочу, чтобы ты пошёл со мной в лес завтра, — дополняет Юнги.

— Я не могу, ты же знаешь, — с сожалением качает кудрявой головой Чонгук и небрежно кидает кисть в банку с водой.

— Знаю, но сходи хотя бы со мной утром, я поделюсь с тобой энергией. Безвозмездно. В обмен на котика, ладно.

Каждый год одно и то же. Чонгук не может себе позволить праздновать Осенний Меридиан, потому как всё его существо целиком состоит из отрицательной энергии — из обиды, боли и сожаления. И он не в силах отпустить всё это. Они — единственные составляющие его души.

— Чонгук, я серьёзно. Ты просто угасаешь, твои чувства отравляют тебя изнутри, и я волнуюсь за… дай мне хотя бы попробовать дать тебе что-то светлое.

И Чонгук знает, что встреча с его мужьями там неизбежна, знает, что ничего хорошего из этого не выйдет, знает, что скорее всего его страдания только усилятся после этого похода, но не может отказать единственному человеку, которому он небезразличен.

Мин Юнги был единственным, кто всегда был готов подставить ему своё плечо. И набить кому-то лицо, если этого потребует случай.

В конце концов Чонгук сглатывает от страха и согласно кивает, заслуживая этим ласковое поглаживание по голове и настойчивый совет прямо сейчас пойти спать, потому что он не будет ждать, пока Чон отоспится до утра.

***

Заснули по разные углы одной не очень-то просторной палатки, тысячу раз перессорившись из-за «Я не могу спать в таком количестве одежды, мне жарко» и «Мне похуй, Хван, я не хочу надышаться твоими блёстками». А проснувшись, Феликс понял, что каким-то образом ночью они примагнитились и переплелись конечностями так, что не было понятно, кто был зачинщиком этого преступления против личного пространства.

Лучший выход — выпутаться и откатиться обратно в свой угол, будто бы ничего и не было. Но как только он начинает копошиться, Хёнджин сжимает его сильнее, сонно бормоча:

— Бомгю, полежи спокойно хотя бы минуту.