Глава 40. Я умею быть для тебя родным. (2/2)

Несвязное, но уверенное обвинение бормочет на грани слышимости себе под нос.

«Я обязательно докопаюсь до правды»

«Без Юнги и Чимина я сумею выяснить»

«Вывести на чистую воду и точно узнать, кто ты такой для меня на самом деле»

Тэхён больше не говорит вслух, он перебирает фразами лишь в затуманенном и опьянённом разуме.

Разоблачить и раскрыть тайную личность, с которой у Ким Тэхёна контракт, становится целью для мальчишки под номером один.

«И если тот клиент — это и вправду ты…»

«Я заставлю тебя ответить»

Глаза Кима больше не наполнены влагой, в них плещется лютая ненависть, озлобленность и… обезумевший азарт?

«Если эта жестокая игра твоя, затеянная в сговоре с ними со всеми, я тебе устрою такое, Чонгуки...»

Едкая ухмылка высокомерия касается губ и совершенно не красит лицо растерянного мальчишки.

«Такое устрою для тебя…»

Тэхён выпускает звонкий смешок, полный горечи и вместе с тем озарения, и улыбается шире. У него есть план, определённо. Он уже расписан по пунктам в его воспалённом от боли сознании.

«И тогда ты узнаешь, как бывает больно по-настоящему. И то, как ты однажды разбил мне сердце, ты станешь вспоминать с ужасом каждую ночь, как только придёт время ложиться спать»

Ким поднимается на ноги и медленно шагает к лестнице, что ведёт на второй этаж особняка.

«Если тем незнакомцем из отеля был ты, то…»

«Я подарю тебе такую «любовь», Джей Кей, о которой даже в аду не шепчутся»

Что же, надо признать, что у мальчишки прекрасное чувство юмора. Тэхён просто так шутит, что можно принять за правду.

Тэхён сейчас врёт самому себе. Сердце качает по венам кровь, отравленную ядом недоверия. Это всё из-за его подвешенного состояния неизвестности. Ведь, как все мы знаем, у реальности есть границы, а у воображения их нет.

Его любовь к Чонгуку никуда не девается. Она пролегает сквозь непреодолимые горы сомнений. Одно мальчишка знает наверняка: как бы он на мужчину ни злился, какую бы обиду он на Чонгука ни затаил, сколько бы раз подряд, вслух или же про себя, ни повторил о том, как ненавидит его и свои к нему чувства, как бы часто и громко ни сокрушался, отказываясь смотреть правде в лицо… У него духу не хватит нанести Чонгуку вред.

Тэхён замедляет шаг и кусает губы в раздумьях: заглянуть ли ему напоследок перед сном в гостевую спальню или же пройти мимо? Проверить, как там Чонгук? Как Тиффани, что мирно сопит рядом с ним? Мальчишка вначале было решил так и поступить через щёлку двери, но быстро передумал и прошёл мимо.

В его голове поселяется план, и, надо признать, он кажется Тэхёну самым верным из всех:

Иногда самый мудрый — не тот, кто блистает остроумием. Не тот, кто выставляет свой уровень интеллекта напоказ, а тот, кто спокойно надевает маску простака. В мире, где каждый спешит казаться проницательным, выстраивая сложные конструкции ума, истинное превосходство нередко скрывается за притворной наивностью.

Казаться глупым и простым, тем обведя всех вокруг пальца.

Стоит попробовать? Обязательно! Как же иначе?

Будь проще, чем твоя цель. Стань мягче, чем остриё чужих подозрений. Потому что нет ничего опаснее, чем человек, кого сочли неопасным. Недооценённый ум — это как кинжал в бархатной, малиновой кобуре. Он совершенно невидимый и сокрытый от лишних глаз, но смертоносный в нужный момент времени.

Притворное непонимание вовсе не ложь, это настоящее искусство. Когда начинаешь делать вид, что ты существо невеликого ума, считай, что уже держишь туза в рукаве, подготовившись заблаговременно, ведь другие верят в твою глупую натуру и начинают расслабляться. Стратегия, выстроенная не в словах, а в молчании. Пока другие блистают умом и аргументами, ты слушаешь, киваешь и тупо молчишь. Пока они открывают карты, ты собираешь их, одну за другой, внимательно и неторопливо.

Люди, уверенные в своём превосходстве, начинают говорить больше, чем нужно. Их гордость расшатывает тугие замки на устах, щиты падают, и за вычурными фразами вдруг проскальзывает то, что они и сами бы не хотели выдавать в чьём-либо присутствии. Например, в твоём.

А ты прячешься в тени и наблюдаешь, впитываешь, подбираешь из связки ключи. Не к словам, а к их намерениям. К намерениям тех, кто считает себя умным, а тебя дураком. Это сейчас не о лжи, а о прекрасно продуманной стратегии до мелочей. Без ошибок, без дыр и без случайного шага в сторону.

Разум же в этом состоянии не прячется, он уходит вглубь. Не тратится на громкие жесты, не ищет аплодисментов от окружающих. Он как подземная река: её не видно, но она вымывает изнутри даже самые крепкие стены, выстроенные когда-то не тобой.

Мудрость здесь кроется не в том, чтобы всех ослепить своим светом. Мудрость таится в умении быть незаметным до поры. Ты не играешь, ты просто занимаешь выжидающую позицию, а после совершаешь ход, от которого у окружающих сбивается дыхание. Ход, не записанный ни в одной инструкции. Настолько непредсказуемый, потому что никто не видел, как ты готовил его, пока прятался в тени иллюзорной глупости под маской дурака и простака.

Ты совершаешь ход, которого от тебя никто не ждёт.

Иногда, чтобы дойти до цели, нужно прогнуться, пройти под радаром, почти распластаться по земле, если придётся. Нужно уступить, чтобы обойти. Замолчать, чтобы услышать. Поблекнуть, чтобы остаться невидимым.

Пока другие рвутся на свет, ты вырастаешь в тишине. И когда все их силы выгорят в борьбе за внимание, ты встанешь. Спокойно, точно и вовремя. И ты сам станешь ответом на вопрос, который никто прежде не осмеливался задать.

Да и вопросы уже начнёшь задавать ты, но уже другим людям, а не тем, что вокруг тебя. А те, кто окружили, они будут в тупике, куда, по сути, загнали себя сами, и вряд ли они отыщут слова, когда ты начнёшь интересоваться не тем, чем раньше. Ты их точно ошарашишь и заставишь непроизвольно разинуть рты, когда совершенно по-другому начнёшь с ними со всеми говорить.

Всё только что перечисленное в голове поникшего духом мальчишки начинает содрогаться и разбивается под голыми стопами, что уже перестали перебирать под собой ступени наверх, к спальне.

Что, если любовь тоже может носить маску? Что, если нежность — это только вуаль, под которой прячется что-то, что наводит дикий и неконтролируемый страх, от которого не спастись и не спрятаться? Даже в своей голове.

Тэхён с каждым шагом к своей комнате чувствует, как внутри него всё ломается. Как трещины, невидимые до этого, вдруг становятся зияющими разломами. Он не знает, чего боится больше: того, что Чонгук действительно мог оказаться этим человеком… или того, что он вообще начал сомневаться в его честности и в нём самом.

Это предательство, взявшееся не извне. Оно прорастает и берёт свои истоки изнутри, расползается и цепляется тонкими корнями сквозь душу, сквозь доверие и сквозь любовь. Оно печёт точно смертельный и быстродействующий яд, впущенный в кровь собственными руками.

Тэхёну хочется кричать. Хочется ворваться в гостевую спальню, поднять Чонгука с постели и выпалить всю правду. И о себе, и о нём. Нестерпимо хочется выцарапать эту догадку из сознания, выжечь её и изгнать. Но она уже крепко поселилась внутри Тэхёна. Её оттуда не выгнать, не приказать, чтобы та убиралась прочь. Время покажет и сорвёт маски с лица обоих.

И в этой тишине коридора второго этажа дома, пронзённой только звуком собственного дыхания и рвущегося из груди сердца, Тэхён понимает: неуверенность страшнее истины. Потому что она разъедает абсолютно всё. И теперь даже любовь никакое не убежище, а поле боя.

Да, их любовь давно стала полем битвы, где каждый страдал по-своему.

— Знаешь, сколько раз я умирал на нём?

— Сколько?

— Тебе и не снилось. Я давно фантом в мире живых.

— Надо же… Прямо как я…

И в следующий момент, под потолком своей спальни при выключенном свете, уже без стакана виски в руке, с ночью, замершей у мальчишки за спиной, Тэхён больше не чувствует ни разочарования, ни растерянности, ни страха. Только тяжёлую и угнетающую любовь к этой жизни. Да, да, ему хочется продолжать играть в этом театре теней и фальши. Ему хочется правды, с которой он пока не решил, что делать.

Тэхёну хочется жить. Со всеми недосказанностями, с болью и утратами. С отцом, который сейчас далеко, и с которым он не говорил несколько лет подряд. С Тиффани, который так и не отправился на поиски своего хозяина в потёмках неосвещённых комнат. И с Чонгуком, который, может быть, навсегда останется для Тэхёна горьким воспоминанием из юности.

Но сейчас, здесь, среди серебряного света, что сочится из окна его одинокой и пустой спальни, и усталой январской ночи, он остаётся наедине лишь с собой и с тем фотоаппаратом на столике. Снова. Он его не трогает, и к Чонгуку он не заглядывал. И этого теперь для Тэхёна на мгновение становится достаточно. Он успокаивается, ложась на кровать и прикрывая в тёмных полутонах глаза, внутренне приняв для себя решение, как поступить и вести себя дальше.

Бокал от спиртного оставлен мальчишкой на полу у широкого окна в гостиной. Забыт на том месте, скорее. Тэхён размыкает губы и шумно выдыхает через рот. И в этом выдохе, наконец, облегчение, хотя бы ничтожно малое его количество. У Тэхёна больше нет одеяла, ему хватит и того тонкого покрывала, что выпало на его голову с полок в шкафу. Несколько тянущихся минут, и мальчишка засыпает, погружаясь в глубокий и спокойный, в отличие от минувшего дня, сон.

* * * * *

Когда стрелка на настенных часах коснулась без малого четырёх утра, Чонгук проснулся резко, он дёрнулся на постели так, как будто вынырнул из глубокой воды, глотнув песка вместо воздуха. Будто посреди ночи из сна его выдернули чьи-то ледяные пальцы. Его грудь ходит ходуном, она кажется такой тяжёлой по ощущению, что на неё опустился невидимый камень, он давит, и от этого дыхание мужчины хриплое и вязкое, точно простуженное тело начало сопротивляться даже такому простому движению, как обыкновенный вдох.

Вся грудная клетка Чонгука будто бы сжалась. Не удивительно, в ней всё ещё эхом отзывался забытый жар, теперь ушедший от принятой таблетки, но оставивший после себя обугленные стены внутри. Мужчина лежит, не двигаясь, с широко открытыми глазами, уставившись в потолок, которого почти не видно в кромешной тьме.

Первые секунды Чон не мог понять с непривычки, где находится. Тёмная комната расплывалась в его глазах, словно тень, заволакивающая сознание, никак не хотела отступать, чтобы дать гостю как следует всё разглядеть и сориентироваться в пространстве. Чонгук часто заморгал, и в этом простом действии вновь прослеживается слишком много усталости.

Футболка снова прилипла к его телу, к животу и ключицам. Можно подумать, что он только что принимал ледяной душ. Влага, насквозь пропитавшая ткань, уже остыла, и от этого Чонгука пробирал озноб, но не от жара, как часами ранее, а от сырой липкости по коже. Он чувствует, как капли пота медленно стекают по вискам, за уши и вдоль шеи.

Простуда не отступила, наступило лишь временное и ложное облегчение без высокой температуры. Она делает Чонгука сломленным и ослабленным, пустым и сгоревшим изнутри. Его грудь, а не только лоб и виски, всё было покрыто испариной, как будто изнутри выгнали жар, но оставили невымываемый осадок боли.

Температура спала, да. Но с ней ушёл и адреналин, и огонь, что, как ни странно, придавал мужчине сил. Теперь в комнате с Чонгуком, помимо сонного Тиффани и тишины, осталось его разбитое тело и ощущение, будто он лежит в обломках собственного шторма.

Горло саднит. Болит так тупо и глубоко, точно внутри кто-то натянул колючую проволоку и загнал её под восприимчивый и раздражённый слой кожи, плотно обернув вокруг несколько раз. Каждое движение челюстью, каждый неосторожный вдох отдавался в миндалинах резкой болью, заставляя глаза слезиться.

Чонгук пытается сглотнуть, но сухость во рту присутствует такая, будто он прожил эту ночь не в доме со всеми удобствами, а в засушливой и выгоревшей пустыне. Каждая мышца внутри воспалённого горла ожесточённо сопротивлялась, протестовала против самого факта жизни. Глотать было слишком больно. Говорить — практически невозможно. Разве что шёпотом. Дышать тоже тяжело.

Чонгук поворачивает голову вбок и встречается взглядом с собакой своего брюлика.

— Ты так и лежишь со мной, пушистик?

Хрипит Чонгук и давит из себя улыбку.

Даже в таком состоянии ему хорошо, потому что рядом, за стенкой, спит его Тэхён.

Чонгук медленно садится на постели и натягивает на плечи увесистое одеяло. Тиффани подбирается поближе, в темноте блеснули его глаза, тоже усталые, но ясные. Глаза Чона безрадостные и поникшие, хоть и щурятся в улыбке, обращённой к собаке.

В них притаилась тоска, не столько по облегчению от нагрянувшей болезни, сколько по чьему-то тихому присутствию. По тому, кто приносил ему горячего питья и прикладывал ладонь к его раскалённому лбу. По тому, кто просто был бы рядом, когда всё внутри ломается.

Чонгуку очень хочется пить, и он, завёрнутый в одеяло, точно в кокон, обувает тапочки и берёт в руки пустую кружку с изображением зайца. Она пустая, и мужчина намерен спуститься вниз, чтобы выпить простой воды. Тиффани приглашать с собой не надо, он хвостом бежит за мужчиной по лестнице вниз.

Чонгук обводит взглядом просторную гостиную, натыкается им же на неполную бутылку виски, которую обратно никто не убрал. На полу покоится стакан после выпитого Тэхёном спиртного. На дне отливают янтарём последние капли. Мальчишка не удосужился убрать за собой. Чон не проходит в ту область комнаты, наведение порядков оставит на утро. Мужчина лишь наблюдает издалека за тем, как мир его человека рушился в очередной раз, а рядом никого не оказалось, даже его.

«Зачем ты снова пил, ТэТэ?»

«Тебе хуже, чем мне»

«Я знаю, мой брюлик, моё сокровище, мой мальчик с золотым сердцем»

Чонгук сожалеет, что ему приходится видеть своего любимого человека таким. О страданиях и тоске не обязательно говорить вслух. Иногда, порой достаточно оглядеться вокруг, посмотреть в глаза напротив, и всё станет предельно ясно.

«Я умею быть разным, Тэхён»

«С тобой я могу быть разным, но, прежде всего, я умею быть родным»

«Ты ещё помнишь, брюлик?»

«Я умею быть для тебя родным»

Чонгук понимает, что слёзы Тэхёна, которые он, вероятно, оставил на рукавах водолазки и которые намочили украшение из белого золота и изумрудов, тяжелее собственных.

Он набирает в свою кружку кипятка из чайника, предварительно пополоскав её под проточной водой из крана. Вода тёплая, он делает первый глоток, и снова боль. Проходя через горло, она отзывается резью, но хотя бы дарит некоторое облегчение его состоянию, утоляет жажду. Чонгук выпивает жадно, большими глотками, но только боль в горле усиливается, теперь уже пульсируя вместе с висками.

Мужчина опускает с характерным звуком кружку на каменную столешницу у раковины, дышит через влажные и приоткрытые губы и переводит внимание за стекло. За окном лежит глубокая ночь, лунная и мягкая, оглушённая темнотой и воцарившейся тишиной зимнего января.

Снег давно перестал сыпать, ещё в тот час, когда на месте Чонгука здесь стоял Тэхён, прежде чем подойти к бару отца и налить себе выпивки. Мир, казалось, затих в ожидании чего-то: либо утра, которое скоро наступит, либо чьего-то возвращения, либо же конца, за которым больше ничего не последует.

Тело и суставы Чона ломит, кости гудят, мышцы болят, а голова будто набита ватой. Он чувствует, как даже глаза не хотят больше открываться оттого, что Чонгуку слишком плохо, слишком тяжело быть в теле, которое не справляется. На него, кажется, отовсюду давит усталость, сбивает с ног, заставляя искать опору и вернуться в кровать. Но сильнее усталости для Чонгука становится некая беспомощность в моменте. Счастье близко, но оно так недоступно. Оно спит на втором этаже особняка после пары бокалов крепкого напитка.

Печаль положила обе ладони на плечи мужчины, вжалась в его грудь, точно непосильная ноша и груз. Это всё от одиночества наедине с любимым человеком, в котором всё это происходило. Формально вы вместе и дома, но только формально и если посмотреть со стороны.

Впервые за долгое время Чон остро ощущает, как уязвим.

Как много он хочет, и как ничтожно мало он на самом деле может.

Чонгук чувствует себя опустошённым сосудом, из которого выплеснули всё: и боль, и тепло, и силы. Остался только он и его любовь к Тэхёну. В темноте. Среди звенящей тишины, тяжёлого и хриплого дыхания в пределах гостиной и одиночества.

Тиффани сидит у ног Чонгука в ожидании неизвестно чего. Чон проводит ладонью по лбу. Кожа там по-прежнему остаётся влажной и прохладной. Он решает избавиться от мокрой футболки прямо здесь, чтобы вернуться наверх лишь в одеяле, а в комнате переодеться в другую одежду. Одеяло в следующую секунду соскользнуло с его сутулых плеч на пол, упав поодаль от собаки, но Чон даже этого не заметил.

Мужчина прекрасно помнит, где в пределах первого этажа особняка находится комната, специальная зона, где организовано место для уборки, там же и установлены стиральные машины и сушилки для белья. Чонгук снова приятно удивлён, и он опять улыбается, открыв барабан ближайшей стиралки.

Та футболка, которую он стянул с себя в присутствии Тэхёна и бросил на пол. Мальчишка тогда говорил, чтобы тот оставил её в покое и лёг в постель. Пообещал отнести в стирку, ведь стесняться им друг перед другом нечего. И Тэхён обещание своё сдержал, только вот включить позабыл. Нестрашно. Туда же отправляется вторая вещь Чона, и она тоже будет дожидаться утра, как и, собственно, позабытый бокал на полу после выпитого до дна виски.

Чонгук, пребывая уже в одних свободных штанах, возвращается к тому месту, где стоял, прежде чем пойти к стиральной машине. Он снова натягивает на себя одеяло, пряча мокрое тело от холода, и зарывается в него по самый подбородок, как ребёнок, ищущий защиты от пугающего его внешнего мира. Но защитить его было некому. И пока ночь за окном медленно таяла, давно сменив мороз на предрассветное тепло, он уходит по лестнице обратно. Тихий и неизменно разбитый, со сгоревшим голосом и мутным взглядом, думая лишь об одном:

«Если бы ты был рядом, Тэхёни…»

«Если я мог бы просто дотронуться до тебя ещё раз…»

«Если бы только ты снова коснулся моей щеки и остался»

Чонгук бы отдал за такие мгновения близости всё, что имеет, но комната предательски молчала, как и весь огромный дом.

— Мы просто заглянем посмотреть на него, хорошо? Идём, Тиффани. Это ведь для меня не запрещено?

Чонгук, дойдя быстрыми шагами до гостевой спальни, меняет одеяло на чистую и сухую футболку из дорожной сумки, после чего берёт с собой второе одеяло, которое настойчиво отдавал ему Тэхён в минуты озноба. Мужчина кивает и уже знакомо подмигивает чужой собаке, чтобы та направилась вместе с ним в сторону комнаты молодого хозяина.

Их касания уже голыми стопами без тапочек и лапками по напольному покрытию меняются с торопливых на более невесомые, тихие и мягкие. Тиффани идёт с новым для него человеком в ногу. Чонгуку совсем не хочется любимого мальчишку разбудить. Только лишь взглянуть на него спящего, хотя бы пару минут, хотя бы одним глазком.

Чонгук шагает по коридору бесшумно, будто сам сливается с воздухом и становится частью этой тишины, растворённой в полумраке дома. Тёплое и пышное одеяло, с любовью свёрнутое им в своей комнате, он прижимает к груди, как нечто святое. Оно пахло им, оно успело впитать запах тела и остатка парфюма на шее, которые не до конца смыло душем. Оно так вкусно пахло ночами без сна и сладкими грёзами, в которых Тэхён всегда был рядом с Чонгуком.

Дверь в спальню мальчишки была чуть приоткрыта, как будто сама пожелала впустить мужчину внутрь. Вероятно, Тэхён нарочно её не запирал на случай возвращения Тиффани обратно к нему под бок. Чонгук касается пальцами ручки и медленно открывает дверь шире. Также медленно попадает внутрь комнаты, где не горит ни один источник освещения.

Чон прищуривается и, сдерживая дыхание, боясь спугнуть ту хрупкую гармонию, что царит в этих молчаливых стенах их жизни и юности. Свет от фонаря за окном неизменно мягко ложится широкой полоской на пол, едва касаясь мебели, и серебром рассеивается по подушке, на которой Тэхён.

Он крепко и спокойно спит, как спят только те, кто слишком устал. Кто слишком измотан жизнью, кто выдохся всем телом, всем сердцем и душой. Волосы его растрепались, они уложены в беспорядке струящимися прядями шёлка, рассыпанного по поверхности наволочки. Грудь Тэхёна поднимается медленно, ровно, и от этого у Чонгука внутри защемило. Такая простая, почти невесомая картина, но именно в ней спрятана вся суть любви одного человека к другому.

Чон подходит ближе, всё так же тихо, как и его дыхание, которое в силу его простуды и состояния сложно контролировать, но мужчина неплохо справляется. Он разворачивает одеяло и бережно накрывает им Тэхёна. Как будто надеется согреть этим жестом не тело мальчишки, а душу. Он подаётся вперёд и, чуть наклонившись, поправляет край у плеча, чтобы не дуло.

Тиффани тоже тут как тут. Забирается мигом на постель хозяина и продавливает лапками согревающую ткань, подбирается к подушке и, повертевшись на одном месте, укладывается рядом с Тэхёном. Тот не шевелится, его ничего извне не тревожит. Он не чувствует чужого присутствия рядом с собой и продолжает видеть сны.

Чонгук расправляет мягкие складки, чтобы не мешали сну его возлюбленного. Его пальцы подрагивают едва заметно, словно касаются сейчас кого-то слишком дорогого, слишком незаменимого и необходимого. На самом деле, так оно и есть. Так оно всегда для Чонгука и было.

Выпрямившись в спине, Чонгук пятится от кровати Тэхёна на пару шагов назад и замирает, останавливая на его расслабленном и безмятежном лице вымученный взгляд. И в настоящую секунду понимает — он не сможет от Тэхёна сегодня уйти.

Ему совершенно не хочется возвращаться в спальню для гостей, ему не хочется проводить эту ночь порознь. У него ведь появился такой шанс, такая возможность, а он взял и разболелся, расклеился весь, готовый сдаться под натиском обстоятельств и бессилия собственного тела.

Чонгук присаживается на пол у самой кровати, на его лице расцветает прекрасная улыбка. Тэхёну не снятся тревоги, от него пахнет крепким алкоголем и веет серой печалью. Мужчина так и сидит неподвижно, облокотившись на край, уставившись в лицо того, кто спал, как будто мечтая. Как будто хотя бы во снах он был счастлив.

Рука Тэхёна свисает с кровати ладонью вниз, и Чонгук, не в силах больше сдерживаться, ему страшно дотронуться, но ещё страшнее уйти отсюда ни с чем, а поутру, когда междугородние магистрали расчистят от снега, разъехаться. Он к себе, а Тэхён к себе. Чонгук осторожно заключает ладонь Тэхёна в свою и прикрывает глаза. Он не чувствует в кисти ни напряжения, ни сопротивления.

Ладонь сонного мальчишки, тёплая, живая и родная. Чонгук тоже помнит, что прежде всего Тэхён умеет быть для него родным. Остальное — маски, которые реальность принуждает носить каждого из них. Каждого из нас. Натягивать изо дня в день, чтобы казаться сильным, чтобы не сломаться. Чтобы противостоять.

Чонгук склоняется к руке, прижимая губы к тыльной стороне ладони, почти не касаясь… так, как если бы поцеловал лепесток от цветка, который старательно он готов был накрывать стеклянным колпаком, чтобы защитить. Часто от чужих, а иногда и от самого себя.

И всё, что он чувствует в этот момент, было невыносимо нежным.

Невыносимо болезненным.

Невыносимо желанным, бесценным и до сумасшествия дорогим.

Чонгук смотрит на своего Тэхёна, и сердце его наполняется светом, а глаза слезами. Тэхён сейчас точно как утренний туман над травой. Ускользающий из рук и зыбкий, но такой красивый, что хотелось стоять и смотреть, пока весь мир не исчезнет. До последнего не закрывать глаза, пусть в них и бьёт потоками яркий и белый свет.

Чонгук смотрит на своего брюлика, грани которого переливаются в свете одинокой луны и фонаря за окном, и они ослепляют, прямо как та несуществующая звезда, до которой нет возможности дотянуться и забрать себе.

Тэхён сияет для Чонгука. И мужчина готов ослепнуть и добровольно лишиться глаз. Чонгук ни разу не моргнёт, только бы свет его обожаемого мальчишки никогда не померк. Только бы он не угас и не оставил Чонгука в колючей темноте посреди огромного мира.

Чонгук им слишком болен, чтобы мыслить здраво. Он смотрит на Тэхёна немигающим взглядом, он давно из-за него ослеп и перестал замечать окружение. Чонгук Тэхёна крепко любит и никому его не отдаст. Ведь в его холодных, золотых лучах он найдёт убежище и покой. Он будет заботливо заправлять его чёрные пряди за ухо и твердить о чувствах, которых в груди у мужчины с избытком.

И если однажды, если в один ужасный день так случится, что образ Ким Тэхёна станет недоступным его взору, то Чон Чонгуку будет не нужна пара глаз.

— Прости меня, ТэТэ…

Чонгук шепчется с тишиной и стенами, едва касаясь губами кожи на руке Тэхёна, когда просит о прощении вслух, едва уловимым шёпотом.

— Прости меня, что оставил тебя три года назад одного.

А после сорвавшихся в пустоту спальни слов, Чонгук мысленно умоляет и об этом, сидя перед кроватью мальчишки на голом полу. Умоляет простить его за то, кем Тэхён стал и в кого превратился в его отсутствие, пока тот находился в Америке.

У этой ночи, в этой безмолвной комнате, Чонгук не просит от Тэхёна ни слов, ни ответов, ни даже шансов. Он просто рядом, взявшись за руки с любовью, что хранит молчание. Она лишь в дыхании, в прикосновении и в поцелуе на ладони спящего. Она остаётся с ними навек.

«Ты же не можешь им быть, Джей Кей?»

«Так не бывает. Так с нами просто не может быть…»

Тэхён не спит, он притворяется, искусно, как научила тому его жизнь, которую он сам для себя выбрал. Точнее быть, заказал. И он не настолько пьян, чтобы не суметь разобрать всё то, что говорит ему Чонгук. И снова речи мужчины можно трактовать по-разному.

И руку мальчишка из любимых пальцев не забирает тоже по-разным причинам. Первая: в комнате довольно темно, и пятен от синяков на его запястье не разглядеть. А вторая: если этот тайный клиент действительно Чонгук, так ему давно известно, что конкретно избранная шлюха старательно прячет под тканью водолазки от посторонних глаз.

Чонгук готов был в следующее мгновение отправиться за своей подушкой и лечь спать на полу, только чтобы быть поближе. Чтобы быть рядом с обожаемым мальчишкой. И плевать он хотел на простуду и неудобства сна без кровати. Да, мужчина был готов отпустить руку своего брюлика, чтобы подняться с колен, как осипший голос буквально прибил его к полу в комнате Тэхёна.

— Тебе не стоит оставаться на полу. Хоть он и с подогревом, всё равно не надо на нём сидеть, Джей Кей, — глаза Тэхёна закрыты, он переплетает пальцы с пальцами Чона на ощупь и проговаривает это, не повернув головы. — Или ты собрался заночевать на полу у моей постели? — «как верный и преданный пёс». Конечно, мальчишка, такого не произносит, но даёт волю пропустить в мыслях нечто похожее.

— Я думал, ты спишь, — оторопевший Чонгук шумно сглатывает и прочищает горло. Его голос больной и сильно охрип. Не от сонливости, разумеется.

— Сплю...

Тэхён говорит сухо и на одной ноте, а вот дальше отвечает развёрнуто и от лица всей своей изувеченной и раненой души:

«За время твоего отсутствия у меня появилось новая суперспособность, Чонгук»

«Я научился говорить с тобой во снах»

«Я слишком часто так делал, что это вошло в привычку»

«Представляешь, до чего я себя довёл? Или ты меня?»

«Каждый раз, когда я закрывал глаза, то видел твоё лицо, Джей Кей»

«И самое печальное в этом во всём то, что мне это нравилось»

«Я любил смотреть на тебя в своих иллюзиях и снах»

«Мы там друг другу улыбались и признавались в любви»

«А ещё там нет никакой Америки, нет элитного эскорта, нет Юнги и Чимина»

«Там только мы, Чонгук»

«Ненастоящие и выдуманные до первых лучей солнца, но зато счастливые»

«Невероятно и бесконечно счастливые...»

Тэхён поворачивает голову на Чонгука и открывает глаза. И мечтает сейчас об одном: вот бы этот сон не заканчивался. Вот бы задержаться в нём ещё на миг. Отогнать рассвет и схватиться обеими руками за тёмное полотно звёзд, дёрнуть, что есть сил, срывая с небес, и натянуть на себя и на Чонгука, укрыться под ним с головой и зажмуриться, заливисто смеясь, что обманули все существующие вселенные и их законы. Не наяву, а в придуманном воображением сне.

— Ты можешь остаться, — Тэхён Чонгуку улыбается и привстаёт на локте.

— Зачем ты пил, пока я спал?

— Я не мог сомкнуть глаз. Сон не шёл. А алкоголь помогает отключиться.

— Это плохой способ, Тэ. Мы найдём для тебя другой.

Чонгук, кажется, не услышал или же услышал, но не поверил в только что озвученное предложение со стороны Тэхёна. И мальчишка стоит на своём, находя в себе смелость повторить:

— Ты можешь лечь рядом со мной, если хочешь. Или пойти к себе.

— Я могу принять это за возможность и шанс всё начать с нуля?

Чонгук отвечает вопросом, на что Тэхён молчит. Он лишь рисует на лице едва заметную улыбку, похлопывает по одеялу рядом с собой, но ответа так и не даёт. Ким приглашает на соседнюю подушку, и он не собирается мужчину обнимать. Он уверен, что от подобного его Джей Кей никогда не откажется и не устоит. И Чонгук тоже будет держать дистанцию, несмотря на то, что они, наконец, оказались в одной постели и под одним одеялом вдвоём. Ах да! Втроём. Тиффани тому свидетель, куда же без него?

— Давай сделаем совместное селфи? — предлагает Тэхён и накрывает одеялом и Чонгука тоже, пуская ближе к себе.

— С радостью, но я пришёл без телефона, — тут же воодушевлённо отзывается Чон, не веря в происходящее, но поникает на конце фразы.

— А зачем нам телефон, когда есть фотоаппарат? — Тэхён улыбается шире, честнее, игривее.

Маска искреннего и ничего не подозревающего влюблённого плотно легла на его молодое лицо. Тэхён блистает на сцене своего спектакля, и в то же время он прячется в тенях декораций из подозрений и лжи.

Мальчишка ловко вскакивает с постели, хватает в руки старенький фотоаппарат с большим количеством снимков, на которых счастливые, детские и совсем юные лица, включает его, и, прислонившись виском к виску Чонгука, отдалив от себя руку так далеко, насколько позволяет её длина, уверенно жмёт на кнопку. Повернув экраном к себе, они вместе любуются новым получившимся снимком в темноте со вспышкой.

Такие забавные, родные… Оба зажмурились от вспыхнувшей искры огня из фотоаппарата. Чонгук обоими глазами, но с неугасающей улыбкой, а Тэхён прикрыл только один глаз, вторым щурится прямо в объектив камеры. Поодаль от подушки лежит Тиффани, удивлённый ночными движениями по дому то одного человека, то второго, и размеренно машет хвостом. Он тоже попал в кадр.

— Пусть этот снимок станет отправной точкой. Он вышел таким прекрасным. А ты на нём вышел ещё прекраснее, — Чонгук комплиментов Тэхёну не делает, он подчёркивает реальную красоту мальчишки и всего лишь констатирует факт.

— Как твоё здоровье? Как себя чувствуешь? — спешит поинтересоваться Тэхён.

Он откладывает фотоаппарат на прикроватную тумбочку и возвращает внимание Чону, что нашёл себе место на свободной подушке рядом со своим брюликом.

— У меня очень болит горло. Я не хочу заразить ещё и тебя, ТэТэ.

Чонгуку хочется обнять, хочется провести ладонью по талии и уронить голову на плечо Кима. Хочется лежать с ним на одной подушке, как раньше, а не на разных. Чонгуку снова невероятно хочется почувствовать его заботу и тепло.

«У тебя болит горло, Джей Кей»

«А у меня душа…»

«И знаешь, это гораздо больнее, Чонгук, чем просто промёрзнуть на улице и заболеть»

— Горло хоть и болит, но это ничего. Я потерплю. Скоро всё пройдёт, — Чонгук кивает и улыбается Тэхёну в ответ.

В его глазах плещется наивное счастье в настоящем моменте. Чону не разобрать цвета в глазах напротив. Он кажется мужчине глубоким синим, в первом он не ошибся, а во втором… глубокий чёрный. Иссиня-чёрный. Угольная мгла заполонила пространство под веками мальчишки и никуда оттуда не денется. Хорошо, что в комнате темно. Хорошо, что Чонгук не различает цвет его, Тэхёна, глаз.

«И я потерплю тоже, Джей Кей»

«У меня внутри тоже болит, но я перетерплю»

«Я умею это делать»

Они безотрывно смотрят друг другу в глаза, после чего мальчишка решает спросить о том, что не даёт покоя ему последние несколько часов:

— Ты помнишь, что сказал мне, прежде чем уснуть?

— Да, — без промедления даёт ответ Чонгук. — Я сказал, что я совсем скоро выздоровею и покажу тебя звёздам.

— А после?

Тэхёну не хочется настаивать и давить, но в то же время хочется понять, что из сказанного осталось в памяти Чона, а что не задержалось в ней ни на миг и было мужчиной произнесено на грани сна, им же и бесследно стёрто.

— А после я пожелал тебе спокойной ночи.

Чонгуку не кажутся странными вопросы Тэхёна. Он отвечает спокойно, и его веки снова начинают тяжелеть. Он в присутствии обожаемого мальчишки расслабляется и теряет бдительность. То, что Киму и нужно.

— … До новых снов… — шепчет мальчишка и пристально смотрит в лицо напротив. Наблюдает, как ещё немного, и Чонгука одолеет сон под мягкий тембр его голоса.

У Тэхёна в горле застревает ком.

Его язык не поворачивается озвучить чужую фразу целиком.

Духу хватает лишь на её конец.

«Мой ласковый и снежный ангел...»

Оседает и царапает горло, и остаётся похороненным там же.

У Тэхёна больше не осталось сил.

И из эскорта ему теперь очень хочется уйти.

Чонгук абсолютно ничего не понимает и не помнит, не цепляется к словам и заданным ранее вопросам. И он даже представить себе не может, как прокололся на такой, казалось бы, ерунде. Последние слова мальчишки ему ни о чём не говорят, он вовсе не догадывается, как целиком и полностью выдал себя.

Тэхён засыпает тоже быстро. Они проспят несколько часов подряд в одной постели. Чонгук, сморённый болезнью, и Тэхён примерно тем же, только в эквиваленте душевных терзаний с алкоголем и слезами, которые всё-таки упали в малом количестве на подаренный мужчиной браслет с изумрудами, лишь бы только мальчишка никогда больше отныне не испытывал волнение и страх.

* * * * *

Едва начало светать, а из-за горизонта показались первые лучи восходящего зимнего солнца, как Чонгук очнулся ото сна первым. Не из-за янтарных бликов по стенам комнаты из окна спальни Тэхёна, нет. Его выдернули из сна копошения Тиффани. Тот, немного суетясь, поспешил спрыгнуть с кровати и шустро отправился к выходу из комнаты.

Чон, удостоверившись, что Тэхён спит и на посторонние звуки не обращает внимания, тоже практически сполз из-под общего одеяла и отправился вслед за собакой. Он не понимал, куда тот так быстро заторопился в столь ранний час. Горло болело с прежней силой, вдобавок грудь сдавило и захотелось кашлять, но Чонгук сдерживал эти позывы, чтобы не поднять с тёплой и нагретой постели ещё и Тэ. Пусть поспит, а он последует за Тиффани и выяснит, куда его понесло в безветренную погоду внутри помещения.

Первая мысль была, конечно же, о том, что собака попросту хочет в туалет, но через минуту, оказавшись уже в коридоре второго этажа, заскочив в гостевую спальню нацепить на босые ноги тапочки, а после, приблизившись к лестнице, по которой Тиффани уже сбежал вниз, Чонгук перестаёт так думать, потому как истинная причина долго не прячется и в секрете не остаётся. У собак прекрасный нюх, и слух у них тоже что надо.

Пёс Тэхёна бежит со всех лап в прихожую, а Чонгук отчётливо слышит звук открывающейся входной двери. Чон замирает в одних свободных штанах на верхних ступенях лестницы, услышав в прихожей знакомый мужской голос, который ему не представлялось возможным слышать последние несколько лет.

С места, где сейчас остановился Чонгук, прекрасно видно, какая погода теперь за панорамными окнами первого этажа гостиной. Утро в Пусане выдалось удивительным. Наступивший январь всё ещё держит город в своих холодных ладонях, но ночь и вчерашний день прошли, а с ними исчезло то, что, казалось, затянется не на одни сутки.

Снег, бушевавший вчера со всей силой зимней ярости, лежал теперь только в воспоминаниях, словно сон, оставивший холод на стекле, но не оставивший после себя ледяных следов. Белое покрывало, что укутывало улицы, крыши, фонари, тротуары и проезжую часть, исчезло, будто растаяло не от тепла, а от самого желания жителей поскорее избавиться и выпустить город из белого плена.

Дороги были расчищены, как будто сам город решил стереть следы вчерашнего безумия. Трасса больше не мертва. Асфальт блестит, такой мокрый и тёмный, будто отполированный ночным дождём и сошедшим с поверхности инея. Лишь кое-где на обочинах остались сиротливые островки снега, но и они под каплями тающего инея напоминали больше осколки времени, чем части бунтующей и бушевавшей погодной аномалии.

И создаётся впечатление, словно зима на одну ночь попыталась взбунтоваться, окутать всё в белую, беспросветную пелену, сотканную из снежинок и завывающего ветра, но сама же устала от своей ярости и мигом отступила, уходя из города прочь.

Пусан просыпался, и в этом пробуждении не было больше ни снежных заносов, ни страшной метели. Только мокрые ветви, капающие редкой водой, и машины, спокойно скользящие по освобождённым улицам. И всё вокруг, казалось бы, задышало покоем и размеренной жизнью нового дня, свободного от вчерашнего хаоса. Всё затаилось в тишине и безмятежности, за исключением сердца Чонгука, что набирает обороты в груди с колоссальной скоростью.

Чон не шевелится, точно приклеенный к месту. Господин Ким, сумевший без особого труда добраться в родные стены и едва успевший переступить порог дома, встречается взглядом с чёрными глазами-бусинами, с заинтересованной мордочки собаки породы померанский шпиц, что стоит прямо перед ним и… встречает его? Но откуда псу было здесь взяться?

— Ты чей?

Мужчина тянет вверх уголок губ и наклоняется к собаке, которую видит впервые в жизни. На поставленный вопрос Тиффани пристально глядит на ещё одного нового, взрослого человека снизу вверх, бесстрашно шагая прямо к его ногам, а спустя мгновение, и вовсе поднимается на задние лапы, чтобы передними упереться в его колени и приветственно пролаять, выпустив под конец то ли рык, то ли скулёж.

Кажется, неожиданной встрече в прихожей Тиффани удивлён не меньше господина Санхуна, отца Тэхёна и Джина, — главного и самого старшего хозяина этого особняка, прилетевшего сегодняшним, ранним, утренним рейсом из Лондона в Пусан.