6. Предательство. Часть 9 (1/2)
Конец сентября 2008
Лест полил сковороду маслом, после этого насыпал в нее только что нарезанный кубиками картофель, посолил, посыпал луком. Потом все это перемешал, вытирая слезы.
Со вчера не мог успокоиться. Временами охватывали жгучая обида и злость — Райан оказался таким же, как Влад. Жил бы у него — и через некоторое время началось бы то же самое. Ведь Влад поначалу тоже вел себя почти нормально. Хотя он, конечно, никогда не относился так хорошо, как Райан раньше.
А потом начиналось самобичевание: ведь это он сам виноват. Это он спровоцировал Райана. Это он так себя повел, что вызвал злость у Райана. Это он был неблагодарной скотиной. И вообще, Райан прав: его можно трахать за деньги, и если ему платят, то он не должен отказывать.
— Пиздец ты соплежуй, — послышался грубый голос за спиной, и Лест вздрогнул от неожиданности, — Я надеюсь, ты мне слюни в жратву не напустил?
— Нет, — всхлипнул Лест, помешивая картошку, и снова вытер слезы.
— Если я замечу, что с едой что-то не так, я тебя просто уебу, понял? — пригрозил Влад, доставая из холодильника бутылку колы.
Лест кивнул, накрывая сковородку крышкой. Влад вернулся к компьютеру, а Лест отправился к себе в комнату, сел на диван и взял в руки подушечку-грелку. Слезы вскоре закончились. И мысли тоже. Он просто сидел, глядя в стену, и только перебирал пальцами едва слышно шуршащие под плотной тканью семена.
Вдруг дверь в комнату резко распахнулась, на пороге появился Влад, лицо которого было буквально перекошено от ярости. Лест отшатнулся — таким злым он его, кажется, никогда еще не видел. Влад молча схватил его за волосы и потащил на кухню. В нос ударил запах гари.
— Ты мне квартиру спалить решил, тварь? — прошипел Влад, подводя путающегося в ногах парня к плите, — Ты посмотри, что ты сделал.
Конфорка была уже выключена, крышка сковородки снята, а внутри чернели одни угольки.
— Видишь? — рычал Влад, наклоняя его к плите, — Видишь, говнюк криворукий?
Он чуть не ткнул Леста лицом в горячую сковородку. Но тот успел упереться руками в плиту, а сковородка с грохотом полетела на пол. Левую руку обожгла боль.
— Ты уже даже жратву нормально приготовить не можешь, — шипел Влад над ухом, пока Лест стонал от боли сквозь зубы и не мог убрать руку с горячей конфорки, — Только и умеешь, что сопли жевать!
Влад отшвырнул его от себя, и Лест упал на пол среди разлетевшихся по всей кухне угольков рядом с перевернутой обгоревшей сковородкой. Он в ужасе уставился на Влада, ожидая избиения. Но тот только постоял над ним, тяжело дыша и сжимая кулаки, потом сплюнул прямо на пол, почти попав Лесту на джинсы, развернулся и вышел.
Лест выдохнул, положил обожженную руку на полусогнутые колени и огляделся. Теперь придется заново что-то готовить. И еще кухню убирать. Но если он просто сварит макароны и поторопится с уборкой, то успеет заехать к маме до закрытия кладбища.
Происшедшее даже почти не вызвало эмоций. Только рука болела.
***
Лест лежал в траве рядом с памятником, положив забинтованную левую руку на насыпь земли, будто обнимая могилу. Она находилась в глубине кладбища, закрытая от обозрения множеством других могил, и к ней вела только узкая извилистая дорожка, петляющая среди оградок. Так что Лест не беспокоился, что кто-то может увидеть его в таком положении. Не беспокоился и о том, что мог занести грязь под бинт. Как и о том, что мог застудиться, лежа на по-осеннему холодной земле, хоть день и выдался очень теплым для конца сентября. Над головой шуршал все еще зеленый тополь, хоть листья его уже поблекли и сморщились. А поодаль протягивала над могилой свои тонкие ветви с желтыми листиками высокая береза.
Сначала Лест рыдал, потом слезы опять закончились. И теперь он просто смотрел на серую землю могилы сквозь пожухшие потускневшие травинки.
— Помнишь, говорил тебе о человеке, который хочет помочь? — тихим хриплым голосом спросил Лест, — Забудь. Он такой же, как все. А я все еще дурак наивный — повелся после стольких лет…
Он помолчал немного, и за это короткое время в голове опять все перевернулось.
— Хотя вообще-то я заслужил. Он хотел по-нормальному, а я…
На глаза опять выступили слезы, и Лест сел на колени, вытирая щеки.
— Я не могу больше, мам. Думаю, я нарушу обещание, — он сквозь слезы посмотрел на женщину на фото, улыбающуюся своей доброй улыбкой, — Прости меня, мама… Но ведь когда ты взяла с меня это обещание, ты не знала, что произойдет дальше. И я не знал. У меня тогда еще могло быть будущее. Но я все испортил. Я, как всегда, сам во всем виноват. Прости, я опять не оправдал твоих надежд. Но я правда больше не могу.
Лест с некоторым трудом поднялся на ноги и с грустью посмотрел на памятник:
— Наверное, я в последний раз пришел… Я еще подумаю сегодня, пересплю с этой мыслью. Но мне кажется, что в этот раз я не передумаю, — он засунул руки в карманы невзрачной косухи, надетой поверх серой толстовки, и склонил голову, — Все равно нет смысла в такой жизни. Все равно я кончу плохо. Так почему бы не завтра?
Лест постоял еще несколько минут, потом криво усмехнулся:
— Так что, может, скоро увидимся. В одном котле.
Он вдруг ощутил влагу на щеках, но это были не слезы. Лест провел рукой по волосам, и ладонь намокла. Он поднял лицо к небу и почувствовал крупные редкие капли, которые не замечал раньше, потому что они запутывались в пышных волосах. Постоял еще немного, глядя в серое небо, потом опустил голову и пожал плечами:
— Да нет там ничего, — тихо сказал он и медленно вышел за оградку, закрыл калитку и постоял еще немного, держась за прутья правой рукой, — Прощай, мама.
И, снова опустив голову, побрел к выходу с кладбища. Слезы полились с новой силой. Представилось, как сорняки прорастают на земле могилы, а посаженные им красивые цветы чахнут и умирают. Как трава поднимается все выше и тянется к фото на новом памятнике. Как зеленая краска на оградке трескается и слезает, как расползаются уродливые ржавые пятна. Как оградка, в конце концов, заваливается внутрь… Никто ведь больше не придет. Некому. Ведь только он один хранил память о ней. Почему вышло так несправедливо, что никто больше не помнит эту добрую, теплую, нежную женщину? Что никого больше у нее нет? И его скоро тоже не будет.
А вот за себя больно уже не было. Безразличие холодными цепями сковало изнутри, и как только Лест оказался за пределами кладбища, слезы опять исчезли.
***
Лест почему-то вышел на Киевской. И только когда направился к набережной, понял, почему — не хотелось так рано возвращаться к Владу. Он ехал с Кунцевской, и на Киевской была пересадка. Отсюда отходили речные трамвайчики, на которых он летом катался с Райаном.
Лест дошел до Москвы-реки и оперся на гранитное ограждение, спускаться к самой реке не стал. Оказалось, что дождь немного покапал и уже закончился. Там, так близко, немного ниже него, копошились радостные люди в ожидании посадки. Воодушевленные дети в нетерпении сновали туда-сюда. Лест отстраненно смотрел на их суету будто уже с другого света. А пару месяцев назад он стоял здесь такой же радостный с Райаном, пытаясь не выдавать свои чувства. Это было уже будто в другой жизни. Тогда он еще зачем-то пытался жить.
Минут через десять Лест оторвался от созерцания и направился обратно в метро. В следующий раз он вышел на Выхино, где и нужно. Опять суета, грязный безликий переход, по которому Лест с некоторым трудом протолкнулся среди потоков людей. Выйдя из перехода, он отступил к стене и посмотрел на противоположную сторону дороги.
Там была остановка, через которую проходило множество автобусов. Номер 669 был в их числе.
Акаша тоже жила на Выхино, как и Влад. По крайней мере, четыре года назад она обитала здесь. А Лест тогда жил на Кунцевской с отцом. Акаша любила назначать встречу на остановке автобуса 669 — это готично. Лест даже едва заметно улыбнулся воспоминаниям.
С этой самой остановки они ездили на Кузьминское кладбище и гуляли там, взявшись за руки. Ну и, конечно же, бухали Ягуар и Отвертку, сидя среди могил. Они не сорили, в отличие от многих. Всегда аккуратно все собирали и доносили до ближайшей урны.
Это была еще одна другая, более отдаленная жизнь. До того, как он попал в пользование к Владу, до женской одежды, до… до непоправимого.
Тогда тоже было больно. Больно было всегда, сколько он себя помнил. Но тогда еще была надежда. И он пробовал хотя бы немного унять эту боль чем-то… нормальным. Нормальной девушкой, например. Акашей.
Ничего не получилось. Его болезненный выматывающий мир не отпускал. А вскоре и вовсе поглотил окончательно.
Еще чуть дальше и правее высились светло-зеленые здания ГУУ<span class="footnote" id="fn_33274779_0"></span>, и студенты сновали между корпусами. Лест никогда даже не думал о высшем образовании. А у этих людей было будущее. Еще одна другая жизнь, ему не доступная.
Прямо перед территорией университета стояло небольшое здание секс-шопа. Вот это место для него — Лест часто там бывал. Он тихо усмехнулся. Было. Это место было для него. Раньше.
А сейчас ему туда — на ту сторону территории университета через проход между корпусами. Лест постоял еще немного. Только пять вечера. Незачем так рано возвращаться.
Да и что-то красивое хочется увидеть перед смертью. А не только мерзкую рожу Влада.
Лест развернулся и снова вошел в переход, протолкнулся на ту сторону. Здесь было еще больше автобусов, троллейбусов, маршруток. Нужный автобус подошел почти сразу.
Пока Лест ехал, из-за облаков вышло солнце, и город преобразился: здания посветлели, повеселели, деревья стали казаться ярче, покачивая своими разноцветными листьями. И даже мокрый асфальт засверкал лужицами, отражающими голубое небо.
Автобус свернул на улицу Юности. Такое милое название. Какое-то воодушевляющее, полное светлых мечтаний. Лест опять невесело усмехнулся — у него-то юность выдалась так себе, конечно.