Часть 12 (1/2)

Когда Мелисов вышел из комнаты, в которой произошло таинство, соитие, счастье, сама жизнь, ему вдруг показалось, что он спит. Или умер. И всё, что происходило с ним теперь, было чем-то нереальным. Ну как, как он мог совершить такое, да ещё и с начальником лагеря? Подумать-то стыдно, неловко, а уж сказать!

Но Твардовского будто бы ничего не смущало.

Напротив, он улыбнулся, слегка откидывая голову назад, выпуская дым шумно, рвано.

И сказал:

— Доедай давай. Куда уж это?

И Олег покорно сел за стол, не без аппетита принялся за еду. Он боялся посматривать на Сергея, но не делать этого не мог. И вдруг его сознанием завладела одна простая, но очень ясная мысль: «Милый, дорогой. Как же я тебя сейчас люблю. Больше всех. Да и кто у меня есть-то? Никого. Только ты».

Сердце вздрогнуло. Мелисову захотелось дать самому себе пощёчину: о чём он думает, как смеет!

— Тебе было хорошо, — не спросил, а утвердил Твардовский, внимательно наблюдая, как Олег ест.

Тот не стал, да и не смог бы отнекиваться.

— Что ж, мне тоже. Но если мы всё это как-то назовём, то вроде как опошлим. Не считаешь? — начлаг склонил голову набок и слабо ухмыльнулся. Он был совершенно расслаблен, и серо-голубой маслянистый взгляд делал чувство в груди Мелисова ещё теплее и туманнее.

— Да, вы… Ты прав, — с трудом проглотив то, что было во рту, отозвался Олег.

Сергей сбросил пепел в пепельницу ловким и изящным движением пальца. Снова затянулся. В эти мгновения в нём была какая-то свободная лёгкость, которая стирала эту злосчастную грань «нельзя». Не было субординации, быть уже не могло. Но Мелисов робел, где-то даже удивляясь, что ещё способен на столь яркие чувства. Ему всегда казалось, что за время заключения он уже забыл о них. Забыл, что это такое — чувствовать. Забыл, что такое — быть человеком.

— Можно спросить? — Олег сделал глоток чая из железной кружки.

Твардовский, внимательно глядя на мужчину, слегка махнул свободной от сигареты рукой, мол, валяй.

— Тебе не противно, что я зэк?

Этот вопрос прозвучал так просто и естественно, что Олег даже не устыдился его возможной наивности. Он ведь действительно был зэком. А называть вещи своими и именами легко, когда ты стоишь у черты. Мелисов стоял — и чувствовал это очень чутко. Понимал, что жизнь его весомо изменилась. И всё благодаря ему. Сергею. А это, собственно, и есть черта. «До» и «после».

— Тут все такие, — Твардовский посмотрел на пепельницу и сбросил в неё пепел. Голос у него был ровный, спокойный.

— Да, но… Но…

— Почему ты? — с нотками иронии спросил Сергей, не глядя на мужчину.

— Верно. Именно это мне интересно, — потерев щетинистый подбородок, тихо и хрипловато ответил брюнет.

— Чёрт его знает, — пробормотал Твардовский, продолжая гипнотизировать взглядом пепельницу. — В нашей жизни есть вещи, которым невозможно дать определения. Согласен?

— Да. Пожалуй, — помолчав, отозвался Олег.

Но ему было дьявольски приятно, словно в словах начлага было нечто скрытое и важное.

— Ты всё равно выглядишь довольно озадаченным. Хотя, я могу тебя понять, — Твардовский потушил сигарету и встал, подошёл к буфету, открыл его, чтобы достать наливку. — Порой лучше не давать определений, так остаётся место для фантазии. А это прекрасно.

— И тебе не интересно, за что и почему я убил попа?

— Нет.

— Это весьма странно, — чуть покачал головой Мелисов.

— Жизнь всё равно рано или поздно заканчивается. Так какая разница: кто её дал человеку, и кто отнял?

Услышанное произвело на Олега неизгладимое впечатление. Повинуясь своему душевному порыву, он встал и, скрипя половицами, медленно подошёл к Сергею. Тот стоял у буфета с рюмкой, наполненной розоватой наливкой, и будто бы напряжённо ждал, когда же Мелисов сократит дистанцию. Заключённый коснулся спины начлага ладонью. Нежно, но несмело. Боялся, что мужчина отшатнётся или откажет. Но тот просто выпил напиток и поставил пустую рюмку на полку рядом с водкой.

— Мне надо в лагерь, — сказал негромко, мельком глянув на наручные часы. — Оставайся тут, пока не вернусь. Не высовывайся.

— Хорошо.

Твардовский развернулся к Мелисову, который смотрел на него гипнотически и пытливо. Карие глаза горели от переизбытка эмоций, от желания, от дрожи в пальцах. Тело Олега ещё помнило это живое, «человечье» тепло Сергея, его запах: свежий, строгий, аппетитный. Хотелось снова стать с ним единым целым.

— Спасибо тебе. Я не устаю мысленно благодарить тебя за всё, что ты для меня сделал, — вдруг произнёс Мелисов.

Слова сами слетели с его губ. И он не жалел о них. Он был готов целовать руки Твардовского, который спас его, который дал ему намного больше, чем могло показаться на первый взгляд.

— Мне приятно, что ты так благодарен, — будто бы тщательно подбирая слова, ответил начлаг. В его светлых глазах хищника вдруг мелькнуло что-то очень «живое».

— Да, я… Я даже не представляю, как могу отблагодарить в ответ…

— Ты уже это делаешь, — улыбнулся Твардовский.

Мелисов не удержался. Взяв правую руку мужчины, он поднёс её к губам и прижался ими к внутренней стороне, к теплоте, к запаху сигареты, к линиям жизни…

Это было напряжённое, но такое счастливое мгновение. Сергей не пытался отстраниться. Он ничего не говорил, неотрывно глядя на Мелисова. Позволяя ему всё…

— Дурной ты, — шепнул вдруг, и погладил Олега по волосам.

Тот внутренне возликовал от такой ласки. Простой, но очень интимной. Обдал внутреннюю сторону ладони мужчины теперь ещё и дыханием. Горячим, неуёмным.