Иногда, только держа своих врагов близко, можно избежать гипотермии. Вот черт! (2/2)

Не дождавшись моего ответа, он продолжает:

— Дружба с дра… — Он вдруг осекается и прочищает горло. — Дружба с таким малым, как Тэхёном, это…

— Что? — набрасываюсь на него я, вне себя от злости. — Дружба с Тэхёном — это что? О чем ты?

— Это все равно что намалевать у себя на спине мишень, — отвечает он, немного ошарашенный моим гневом. — Близко общаясь с Тэхёном, ты не сможешь оставаться в тени.

— Да ну? А что же тогда могло бы означать близкое общение с тобой?

Его лицо утрачивает всякое выражение, и какое-то время я думаю, что он не станет отвечать. Но в конце концов он говорит:

— Это была бы полнейшая, совершеннейшая глупость.

Это не тот ответ, которого я ожидал, особенно от такого высокомерного и вредного типа, как он. Но его откровенность и прямота обезоруживают меня, и, хотя до этого мне казалось, что тут нечего говорить, я отвечаю:

— И все же ты здесь.

— Да. — Его темные задумчивые глаза всматриваются в мое лицо. — Я здесь.

Между нами повисает молчание — тяжелое, опасное, полное скрытых смыслов и напряженное, словно натянутый под цирковым куполом канат.

Мне надо уйти.

Ему надо уйти.

Но мы оба застыли и не сдвигаемся с места. И, быть может, я сейчас даже не дышу.

Наконец Чонгук шевелится, хотя напряжение это не разряжает, и делает шаг ко мне. Потом еще, еще, пока между нами не остаются только мои объемистые одежки и тончайший слой воздуха.

По спине у меня бегают мурашки — не от холода, а от того, что Чонгук сейчас так близко.

Мое сердце стучит часто и гулко.

Голова идет кругом.

Во рту сухо, как в пустыне.

Состояние остальных частей моего тела не лучше… особенно когда Чонгук берет мою руку в перчатке и большим пальцем гладит мою ладонь.

— О чем вы с Тэхёном говорили? — спрашивает он, секунду помолчав. — На вечеринке?

— Я не помню, честно. — Это звучит как уход от ответа, но это чистая правда. Когда Чонгук прикасается ко мне, я с трудом могу припомнить даже мое собственное имя.

Он не ставит мои слова под сомнение, но уголки его губ приподнимаются в на редкость самодовольной улыбке.

— Вот и хорошо, — шепчет он.

Эта его самодовольная ухмылка почему-то помогает мне успокоиться — наконец-то, — и теперь уже моя очередь задать вопрос:

— А о чем ругались вы с Джису?

Не знаю, чего я ожидал — возможно, что сейчас у него снова сделаются стеклянные глаза или он скажет, что это не мое дело. Но вместо этого Чонгук отвечает:

— О моем брате. — И его тон говорит, что он не просит сочувствия и не потерпит его.

Я ожидал не такого ответа, но тут те немногочисленные фрагменты информации, которые у меня есть, складываются в цельную картину, и у меня падает сердце.

— Юнги… был твоим братом?

Сейчас я впервые вижу в его глазах неподдельное удивление.

— Кто рассказал тебе про Юнги?

— Джису. Вчера, когда мы с ней пили чай. Она сказала, что… — Я осекаюсь, видя ледяной холод в его глазах.

— Что именно она рассказала тебе? — Он произносит это пугающе тихо.

Я сглатываю и быстро заканчиваю:

— Только одно — что ее бойфренд умер. О тебе она ничего не говорила. Я просто предположил, что ее бойфренд может быть…

— Моим братом? Да, Юнги был моим братом. — Тон у него сейчас ледяной, полагаю, это нужно ему для того, чтобы не показать мне, какую боль эти слова вызывают в его душе. Но я тоже пережил утрату и уже несколько недель пытаюсь делать то же самое, так что ему меня не обмануть.

— Мне так жаль, — говорю я и беру его за руку. — Я знаю, словами твоему горю не поможешь, но мне правда очень жаль, что ты так страдаешь.

Несколько долгих секунд он молчит и глядит на меня этими своими темными глазами, которые видят так много и показывают так мало. Наконец, когда я начинаю думать, что еще тут можно добавить, он спрашивает:

— Почему ты полагаешь, что я страдаю?

— А разве нет?

Опять долгое молчание. Затем он отвечает:

— Не знаю.

Я качаю головой:

— Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать.

Он тоже качает головой, пятится, отступает на пару футов назад. Теперь моя рука сжимает пустоту.

— Мне нужно идти.

— Подожди. — Я знаю, что мне не стоит этого делать, но все равно опять беру его за руку. — Что, ты уйдешь просто так?

Он позволяет мне держать его руку одну секунду, две. Затем поворачивается и идет к пруду таким быстрым шагом, что это больше похоже на бег.

Я даже не пытаюсь догнать его. За последнюю пару дней я уяснил, что, когда Чон Чонгук хочет исчезнуть, он исчезает и мне не под силу этому помешать. Так что я поворачиваюсь в другую сторону и иду к замку.

Теперь, когда я точно знаю, куда направляюсь, путь кажется мне куда короче, чем вначале, когда я блуждал по кампусу школы. Но меня не оставляет неприятное чувство — мне чудится, что за мной следят. Что, разумеется, полная чушь — ведь Чонгук двинулся в другую сторону, а Джису ушла из беседки сразу после их перепалки.

Это чувство не отпускает меня всю дорогу до входа в замок. Но мне не дает покоя и что-то еще, хотя я никак не могу понять что. Во всяком случае, до тех пор, пока я наконец не оказываюсь в тепле и безопасности моей комнаты. Это доходит до меня, когда я один за другим снимаю с себя слои теплых одежек.

Ни на Джису, ни на Чонгуке не было куртки…