19. (1/2)

Час дня. Самое время, чтобы наконец разлепить свои тяжёлые веки после долгой пьянки. Собственно, этим и занялся Шастун, который только-только решил проснуться.

Парень смотрит по сторонам в попытках понять, где он оказался этим зимним… днём. И спустя какую-то минуту до Антона начинает медленно доходить, что он всё же проснулся на диване, в квартире лучшего друга.

Но, к сожалению, вместе с осознанием своего местоположения приходят и воспоминания прошедшего вечера. И, увы, подростка они мало радуют.

Во-первых, они напились. Но даже этого было недостаточно, чтобы забыть события их веселой ночи.

А во-вторых, Шастун позвонил Арсению. В третьем часу ночи, когда мужчина явно спал. Но это же пьяный Антон, у которого мозг отказал ещё в тот момент, когда Попов сказал «свободен».

— Вау, — слишком меланхолично говорит мужчина вместо фразы «доброе утро». — Антон Андреевич решил проснуться после веселой ночи? Вот это поворот!

— Арсений Сергеевич… у меня голова и без Ваших угроз болит, — стонет Шастун слишком смело для провинившегося человека. — Давайте чуть позже?

— А я уже было подумал дать тебе таблеточку от головы, — мужчина разочарованно развёл руки в стороны, прикрывая свои голубые глаза. — Ну… не хочешь — как хочешь.

— А… Арсений Сергеевич! Простите-простите, — затараторил мальчишка и даже принял сидячее положение, чтобы быть хоть чуть-чуть ближе к тренеру. — Дайте таблеточку… пожалуйста…

— Окей, — легко соглашается старший и протягивает такую ценную сейчас таблетку парацетомола и стакан воды. — Держи.

— Спасибо Вам большое, — благодарно шепчет парень, а после делает небольшой глоток воды и просовывает сквозь свои почти полностью сомкнутые губы таблетку. — Вы святой человек.

— Да не за что, — педагог солнечно улыбается и щурится так, словно ему в лицо сейчас и правда светит июльское солнце. — В понедельник отработаешь, — не менее оптимистично вещает он, перекатываясь с пятки на мысок.

— В каком плане? — теперь подростку стало намного страшнее. Особенно, если сравнивать с тем, что было утром. А эта милая улыбка, что всё ещё держалась на лице тренера, не внушала никакого доверия.

— В прямом, Антош, — Арсений легонько потрепал ученика по голове, перебирая между пальцами светлые кудрявые пряди. — Ты очень сильно расстраиваешь меня уже который месяц. А за свои ошибки нужно платить, — он всё так же спокойно хмыкает, не убирая ладони с юношеской головы. Но сейчас лишь мягко поглаживает чужую макушку.

— В-вы… О чём? — Шастун растерялся ещё сильнее, глядя на своего любимого преподавателя крайне испуганными глазами. — Я-я не п-понимаю, пр-правда…

— Я ещё в Таллине обещал тебя выпороть за твоё, так скажем, поведение, — старший убрал руку с чужой головы и крайне плавно и мягко опустился на застеленный диван. — Знаешь, я уже подумывал оставить тебя в покое… Рассчитывал на то, что ты исправился, раз даже есть начал. Да, не так, как надо. Но уже хоть что-то, — он кинул на парнишку слишком уж игривый взгляд, заставляя последнего буквально пятой точкой почувствовать масштаб надвигающегося фиаско. — Однако… Твоя ночная выходка доказала мне обратное. И, раз уж нормально тобой никто не занимался, то промежутки в твоём воспитании заполню я.

— Арс-Арсений Сергеевич… Давайте не надо? Прошу… — взмолился ребёнок, вцепившись тонкими пальчиками в тёплое одеяло.

— Надо, Антош, надо, — Попов крайне сочувствующе похлопал мальчишку по плечу, выражая этим жестом всё своё сочувствие. — Жди понедельника, дорогой мой.

У Антона пропадает дар речи. Нет, он, конечно, подозревал, что однажды получит от тренера по шапке за свои выходки. Но по шапке! А не по попе.

— Ладно. Мне пора ехать, так что, удачи, — кивнул мужчина, поднимаясь с кровати. Он и так отложил парочку важных встреч «на потом», но если скинет и остальные дела — будет хреново. Очень хреново.

— До свидания, Арсений Сергеевич, — тихо отзывается фигурист и встаёт с постели, чтобы проводить тренера. — У меня же ещё целых полтора дня, чтобы добежать до границы, да?

— Солнце моё, даже не мечтай, — Попов сел на корточки и почти сразу взял в руку ботинок, который начал как-то медленно расшнуровывать. — У меня такое желание дать тебе по одному месту, что я тебя хоть из-под земли достану. Причём, спокойно.

— Какой ужас… — крайне огорченно протянул Шастун, складывая трясущиеся руки на груди. — Давайте хотя бы не до такой степени, чтобы я сидеть не смог, ладно?

— Посмотрим, Антош. Посмотрим, — улыбнулся старший и, в более быстром темпе натянув на свою стопу второй ботинок, взял с вешалки зимнее пальто и направился на выход. — Пока-пока!

***</p>

Антон стоит на пороге родной квартиры, в которой провел всё своё счастливое детство. К слову, счастливым оно было как раз потому, что Шастун прожил его здесь. Да, жаль, что не целиком, но большую часть он обитал здесь: в побитой временем сталинке на окраине Питера, с крайне древним ремонтом.

И плевать на то, что там старые, отрывающиеся обои, которые висят уже на честном слове и в любой момент готовы оборваться. Плевать на шумных соседей-алкоголиков, которых в этом доме больше, чем кирпичей. Да и вообще, плевать на все недостатки, потому что там, за деревянной скрипучей дверью, живёт человек, за которого Антон порвёт любого.

Дедушка.

Всегда такой заботливый, хоть и немного ворчливый. Добрый, отзывчивый, да и вообще, самый-самый лучший.

Но главное — любящий.

И, если честно, Шастун не уверен, что ещё когда-нибудь найдёт человека, который его будет любить так же, как любит его дедушка. Это вряд ли. Очень вряд ли.

Но в глубине мальчишеской души всё ещё теплится надежда на то, что тренер однажды так же полюбит парня, как и дедушка.

Он звонит в дверной звонок, вслушиваясь в такую родную трель, что раздавалась за деревянной дверью с двумя замками.

— Кто там? — слышится голос из квартиры. И Антон готов поклясться, что в его груди в этот момент разлилось непонятное, но крайне приятное тепло.

— Дедуль, это я, — мальчишка улыбается, так светло, по-детски, так, как Шастун улыбался только с единственным родным человеком. — Открывай.

— А, Антошка, — уже тише тянет мужчина и, шоркая подошвой своих домашних тапочек о старый, потертый паркет, подходит ближе к ручке двери. А после, привычным движением руки, спокойно проворачивает ключ в замке, и перед его лицом появляется образ внука. — Мальчик мой! Я так рад тебя видеть, — дедушка тянет свои руки к стройному подростку, заключая его в свои объятия.

— Да, я тоже очень сильно рад тебя видеть, — улыбка так и не сходит с бледного лица, а зеленые глаза горят как самые дорогие изумруды на свету. — Я так скучал… — протянул он, прижимая мужчину ближе к себе.

— Тебя так долго не было… — старший всё же отпускает ребёнка, пропуская его вглубь квартиры. — Проходи уже, а то стоишь тут… в дверях. Как неродной прям.

— Хорошо-хорошо, — кивает парень и проходит вслед за единственным родственником. — Как ты вообще тут поживаешь?

— Да неплохо, Антош, — дедушка кряхтя, по-старчески посмеивается, наблюдая за тем, как любимый внук стягивает с себя лишнюю одежду и обувь. — Только закрой дверь и обуй тапочки, хорошо?

— Конечно, — коротко кивает мальчишка и, скинув с себя куртку, которую вешает на специальный крючок, запирает дверь на ключ. — Сильно соседи достали?

— Даже не представляешь как, — вздыхает мужчина и направляется на кухню, что расположилась недалеко от прихожей. — Пойдём.

— Иду, — Шастун, у которого уже начали побаливать скулы от этой бесконечной улыбки, хотел было сделать менее счастливое лицо, но родная, уютная обстановка и любимый голос заставили парня снова улыбнуться. — Ну… рассказывай.

— Да что говорить то, — он снова вздохнул, расставляя на кухонном столе чашки, на которых появились небольшие трещинки. — Всё как всегда. Пенсия маленькая, цены высокие, соседи шумные, коммуналка… На этот раз не такая большая, как раньше. Но весомая, даже очень.

— М-да… Жизнь в России — штука жёсткая, — согласно кивает парень, перебирая по столу тонкими пальцами. — А из хорошего что?

— Ты приехал, чемпион мой, — дедушка потрепал парня по голове, а в кружки залил кипяток и опустил в него чайные пакетики. — Как там Европа?

— Ну… Таллин, если честно, очень красивый. Чистый… м-м, романтичный даже. Очень крутой, — мальчишка направил мечтательный взгляд в окно, вспоминая те заснеженные дорожки, мелкие снежинки, падавшие с серого неба и… Арсения. Пожалуй, теперь Таллин ассоциировался именно с этим человеком. — В общем, мне понравилось. Правда… цены такие, что умереть можно… Но платил за всё это дело Арсений Сергеевич, поэтому не страшно как-то.

— Иногда поражаюсь твоей доброте, — дедушка тихо посмеивается и опускает перед внуком чашку с чёрным чаем, который нравится обоим. — Что Арсений тебе сделал-то?

— Он меня мучает, — подросток насупился и на несколько секунд распластался по столу словно тесто, а дальше решил по-старчески побурчать себе под нос. — Заставляет кататься по двадцать часов в сутки и орёт, что я делаю все через ж… не так, короче. Злой он.

— Ой ну всё, началось, — а мужчина в ответ только улыбается, глядя на ребёнка любящими глазами. — Ты ж сам захотел к нему. Разве нет?

— Я был в состоянии аффекта. А ещё, мне было лет шесть-семь, — Антон говорит практически в руку, которую положил на стол, чтобы не целовать подбородком деревянную поверхность. — Так что всё. Не надо тут.

— Ты сейчас на аллигатора похож, — старший нежно щёлкает подростка по носу, наблюдая за тем, как последний слишком мило морщится и, наконец, выпрямляется. — И я тебе говорил, что будет тяжело. А ты всё отпирался, говорил, что тебе нужен именно Арсений.

— Мне было шесть! Я ещё не знал о том, что доживу до шестнадцати! — возмущённо пыхтит мальчишка, а руки складывает на груди. — Если бы знал, то сбежал бы.

— Ну не ври, не ври. Тебе же нравится у Попова, — подначивает старший, наблюдая за тем, как краснеют уши фигуриста. Что-ж, видимо, его раскусили.

Антон ведь и правда не представляет своей жизни без Арсения. Она бы не была такой веселой и, возможно, подросток сейчас бы учился в самой обычной школе, думал о поступлении в ВУЗ, и всё было бы… обычно.

Но мужчина раскрасил его серые будни в небесно-голубые цвета, добавил немного красного и самую каплю чёрного. Но голубого всё равно больше, ибо для Антона это цвет льда. Холодного такого, изрезанного лезвиями коньков, но почему-то голубого.

Наверное, потому что белый нельзя назвать цветом? А может у Шастуна просто такая ассоциация с этим словом. Но какая разница?

— Сдаюсь. Ты прав, — мальчишка поднимает руки вверх, выкидывая из головы последние мысли о <s>любимом</s> ненавистном тренере. Как ни крути, а сейчас он в гостях у дедушки, а не у Попова. Значит, на первом месте тоже должен стоять дедушка. — Но этого мне и на треньках хватает. Лучше расскажи, кто выиграл в этих твоих шахматах? Ты или дядя Гена?

— Конечно же я! — теперь же роль «ребенка» перенял на себя и дедушка, начиная гордо повествовать о своей великой победе в таком нелёгком бою. — Этот старый пень три часа вспоминал, что такое ракировка!

— Ух ты…

***</p>

В родной квартире дышится как-то легко, а холод, который как ни крути, но попадает в комнату, не кажется чем-то плохим. Наоборот: он дарит ощущение свежести и чего-то лёгкого, давно забытого.

Но ровно до тех пор, пока мысли подростка не возвращаются к Арсению Сергеевичу.

О, ну да, конечно. Перед сном его только и не хватает! Давай, Шастун, думай о своём родном тренере, который, по твоим же словам, тебя задолбал. Нет, ну ты совсем дурак или да?

Собственная гениальность иногда убивала Антона: вот, вроде, уехал к дедушке, чтобы хотя бы пару дней о нем не думать и не вспоминать. А что в итоге? Лежит и самым наглым образом разговаривает сам с собой на тему тренера.

— Так, Антон… Надо просто закрыть глаза и уснуть, — настраивает он сам себя, ибо желания гипнотизировать потолок нет никакого. И вообще, хочется спать, а не вот это вот всё. — Ты же взрослый, самостоятельный парень. Давай.

Он прочитал себе очередную мантру о том, что он должен уснуть и, вроде бы, смог на секунду провалиться в сон.

Но вдруг подсознание решило подогнать прикольную шутку. А что, если представить нечто… интимное с Арсением Сергеевичем? И плевать, что мужчина, может быть, занят какой-нибудь женщиной. Антон ведь не делает ничего страшного, да?

Перед глазами сразу же появляется картина, на которой Попов прижимает к ледяной стене стройное тело, выцеловывая на нем каждый миллиметр, начиная с шеи, и направляется своими влажными губами всё ниже и ниже. И вот, мужчина уже оставляет поцелуи на выпирающих ключицах и острых плечах.

А Антон несдержанно постанывает в поцелуй, стараясь стянуть с Арсения чёртову футболку, которая сейчас кажется такой лишней… И под ней он видит шесть одинаковых, таких объёмных и невероятно красивых кубиков пресса, что заставляют Шастуна сглотнуть вязкую слюну.

— О, ну зашибись, — вздыхает мальчишка, глядя на выпирающий из штанов член. — Вот тебя-то мне только и не хватает, ага.

Он тихо шипит себе под нос какие-то проклятья, видимо прикинувшись цыганской бабкой, и плетется в душ. Как ни крути, а заниматься подобным в кровати — не очень прикольно и этично. А Шастун он такой, любит, когда всё нормально идёт.

Однако обычно у него всё идёт через жопу.

Парень честно старается не шуметь. И, наверное, впервые в его жизни всё прошло по плану, и он умудрился не разбудить дедушку. Что это: фортуна повернулась к нему лицом, простое совпадение, или ноги у подростка все же начали расти из нужного места? Неизвестно. Но Антон счастлив в любом случае.

Особенно, если у него наконец появились нормальные конечности.

Он заходит в душ. Благо, что хотя бы он отремонтирован, ибо мыться в ржавом душе, прошедшим сквозь время, боль, слезы и все остальные прелести «совка» не очень-то и круто. Наверное, больше всего Шастуну не нравился тот «аромат», что шёл из ржавой лейки. А к запахам мальчишка очень восприимчив.

Он встаёт лицом к стиральной машинке и принимается стягивать с себя лишнюю одежду, что состояла из футболки и домашних, достаточно тёплых штанов, которые доходили прямо до ахилесового сухожилия. А после на машинку опускается и лёгкая ткань его достаточно новых боксеров.