12. (1/2)
Тридцать первое декабря. Прекрасный день мог бы быть, если б Антон был сейчас в Питере. Но, увы и ах, в данный момент подросток находится в прекрасном, готическом Таллине, рядом с центром города.
И в очень идиотской позе.
— Шастун, ниже ногу опусти! Прижми её к себе! Ты бревно, что ли? — снова ругается Арсений, а потом встаёт на ноги, одну ставит на бедро паренька, придавливая его к груди мальчишки, — Вот, можешь ведь.
— Да чё Вы всё ко мне пристаете? Вы-то так можете? А то всё командуете и командуете, — ругается младший, закидывая назад голову. Да, его ноги плавно расходятся в шпагате уже который год, но это упражнение достаточно сложное даже для него.
— Могу, — спокойно отвечает мужчина и, убрав ногу с бедра фигуриста, ровно встаёт на пол. Пара мгновений, и ноги тренера уверенно разъезжаются в разные стороны, образуя развёрнутый угол, — Доволен?
— Обалдеть… — шокированно произносит мальчишка, поднимаясь с пола, — Как Вы умудрились сохранить растяжку?
— Должен же я ученику соответствовать. А то было бы как-то не красиво, если бы ты был такой стройный, с классной растяжкой и милым личиком, а я выглядел как чудовище, — Арсений говорит вполне логичные вещи. Хотя, если б всё так и было, то Антон навряд ли бы влюбился в мужчину. А сейчас… — Я могу тебя пожалеть и мы отметим Новый год как люди. С условием, что послезавтра ты покажешь мне программы красиво.
— Я согласен, — кивает Шастун, глядя на Попова снизу вверх. И парень уже было подумал, что круги ада на сегодня завершились, однако, ничего подобного.
— Но тренировку никто не отменял. Давай, работай, — мужчина пару раз хлопает подростка по спине, а потом, когда младший ставит одну ногу на книгу, давит на его плечи, заставляя опуститься снова на пол. — Вот, можешь же, когда хочешь.
Антон, в принципе, любит все эти растяжки и прочее… Но в умеренном количестве. Да, мышцы приятно растягиваются, ощущения после тренировки тоже прекрасны, но не в том случае, когда они по пять раз в день. Это уже явно перебор, даже для него.
— Вот я тебе поражаюсь, — честно признается Арсений, удерживая мальчишку в шпагате. — Вот ты бегаешь, делаешь кучу упражнений на ноги… и всё равно палка, — подросток поднимает вверх взгляд полный гнева, на что мужчина тихо усмехается. — Не, ну правда… Такой стройный… в чем секреты твоей худобы?
— Жить на воде и есть нормально раз в две недели, — вот она — специфика Антона — сначала скажет, а потом поймёт, что получит за это по шее. Палкой. — Ну или… в общем… вот.
— Шастун, ты вообще обалдел? У тебя с головушкой твоей все в порядке или как? — теперь пришла очередь Попова возмущаться. Ну где это видано, чтобы профессиональный спортсмен так забил на свой режим?
Но больше поражает то, что Антон всё ещё жив и даже умудряется работать сутками. Буквально.
— Арсений Сергеевич… Давайте Вы не будете ругаться, а? — умоляет мальчишка, стараясь держать спину ровной. — Ну праздник же ведь… И вообще, как Новый год встретишь, так и проведёшь. Вы же не хотите на меня ругаться весь будущий год?
— Окей. Тогда твоя показательная порка переносится на двадцатое число, — у парня отвисла челюсть. Его тренер и кидает такие угрозы… Мир явно сошёл с ума, а вместе с ним и Арсений. Ну, естественно, Антон бежит следом, ведь куда Попов, туда и подросток.
— Да Арсений Сергеевич! Это не педагогично! — он правда пытается спасти себя и свою пятую точку, но у старшего на любой жизненный случай есть отмазка.
— У меня нет педагогического образования, — Шастун уже начинает переживать за свою нижнюю челюсть, что отвисает все больше и больше. Нет, ну если с угрозой ещё все понятно, то как у тренера не может быть образования? Это как-то не по понятиям, что ли. — Я стал твоим тренером лишь потому, что выиграл пари с федерацией. Так что, если бы ты годиков десять назад продул, то тренировался бы сейчас у Оксаны Александровны.
— Какой у меня тренер интересный… нечего сказать, — чужие руки наконец отстраняются от хрупких плеч парнишки. Видимо, можно вставать. И готовиться к мини-торжеству. — Ну что, с чего начнём?
— Предлагаю сначала пройтись до магазина.
***</p>
В целом, магазины в Эстонии мало чем отличаются от российских. Разве что, только ценниками и надписями на этикетках. А так, всё точно такое же.
Даже Антон и его покатушки на тележке.
— Антош, мальчик мой дорогой, скажи, сколько тебе годиков? — спрашивает Попов, глядя на попытки подростка запихнуть себя на место, где обычно сидят маленькие дети.
— Шестнадцать, — детским голосочком вторит он, каким-то невероятным образом умещаясь на маленьком сидении. — Поехали!
— Мне кажется, что тебе пять, — мужчина закатывает глаза и, под офигевшие глаза сотрудников, повез паренька вдоль стеллажей. — Что брать будем?
— Ну… для разогрева предлагаю взять шампанское, а там можно и на виски перейти. Как думаете, может, мартини взять? — с крайне умным видом предлагает младший и даже прислоняет большой и указательный пальцы к подбородку.
— Мальчик, ты не слишком ли молод для пьянки? — стебет его Арсений, но сам всё же тянет руки к полке с мартини. А Антон дуется. Натурально дуется, выпячивая нижнюю губу немного вперёд, а руки складывает на груди. — Ладно. Бог мне этого не простит, но какое шампанское будешь?
— Чуть вперёд подвезите, — просит мальчишка, вчитываясь в названия с этикеток. — Стоп, — он улыбается, а потом тянется чуть вверх, двумя руками, крайне осторожно, принимая бутылку в свои руки.
— А тебя не снесёт? Ему ж пять лет, –предупреждает он, с подозрением оглядывая бутылку.
— Ой, да мы с Левой и не такое переживали, — он машет рукой и ставит ещё одну бутылку. Ну и что, что она стоит три тысячи в российском эквиваленте, зато, вкусное. Однако, Попов фразу подростка не одобрил и лишь сильнее свёл брови к переносице, а потом наклонился к его уху, понизив голос до низкого тембра, так, что звучал он уже с хрипотцой.
— По крышке получишь, Антош, — шепчет мужчина, а потом резко отстраняется от чужого уха и вновь направляется куда-то вперёд, по пути закидывая ещё несколько бутылок с алкоголем в тележку.
А мальчишка в этот момент краснеет всё сильнее, до такой степени, что цвет его лица становится ярко-розовым, с оттенками красного, в который по большей степени окрасились его уши.
Он что-то бурчал себе под нос, что так делать противозаконно, особенно для слабого сердца подростка… Но, получив в ответ лишь самодовольную, широченную улыбку, замолчал, снова складывая на груди руки.
” — В какой момент моя жизнь так перевернулась…»
— Так, ну, с áлкоголем мы разобрались, пора бы перейти к еде. Не думаешь? — Арсений заворачивает к стеллажам с чем-то явно сладким и таким вредным… В общем, к еде, которую Шастуну можно есть раз в пятнадцать лет. Ну а что? Самое время.
— Арсений Сергеевич, а если я потолстею? — и в этот момент мужчина натурально так давится воздухом, стараясь откашляться, чтобы снова нормально вдохнуть.
— Ты совсем сдурел, что ли? — он хватается руками за ручку тележки, ибо целовать пол в планы старшего сегодня как-то не входило.
— Поклянитесь, что я не побегу вокруг всего города кросс, — требует он, складывая всё, что захочется в тележку.
— Окей, окей, — он снова закатывает глаза и тяжело вздыхает, глядя на ученика, как на придурка. Хотя… почему как.
— Ура.
Они ещё около получаса катались по магазину, пытаясь отыскать комплект не более, чем из четырёх бокалов, а также найти ровно две рюмки, ибо на съёмной квартире таковой посуды не наблюдалось.
— Как прикольно… У всех нормальных эстонцев серые будни, а мы пьём… Ещё и посреди недели, — смеётся он, а потом, когда Попов остановился, чтобы что-то получше рассмотреть, мальчишка хватается за чужую шею и старается выползти из тележки. Благо, у тренера достаточно хорошая реакция, и он успевает подхватить ребёнка, тем самым вытаскивая его. — Спасибо.
— На здоровье, — улыбается мужчина, а в тележку тем временем летят обычные, металлические наручники, которые, к слову, закинул туда мальчишка.
— Антон, у меня только один вопрос. Нафига? — честное слово, ещё немного и Арсений просто шлепнется без чувств, прямо на холодный пол.
— Надо, — коротко отвечает он и бредёт медленной, плавной походкой в сторону касс.
— Дурачок.
***</p>
Антон свято верил в то, что хоть Попов не заставит его резать салаты. Но таких роковых ошибок он не допускал уже очень давно.
— Давай, давай. Нам ещё много чего сделать надо, — Арсений вертится около плиты, в попытках запечь несчастное филе курицы, которая явно не ожидала такого поворота судьбы.
— Да ну, Арсений Сергеевич… Вы, блин, как мой дедушка себя ведёте, — бурчит себе под нос подросток, крайне недовольно глядя на мужчину. — Только ему под семьдесят, а Вам двадцать семь.
— Не ёрничай. Иначе Новый год ты встретишь трезвым, — он подкладывает ещё продуктов, отчего Шастун лишь горестно вздыхает, оглядывая несчастные салаты.
— Ладно, ладно… молчу, — зато атмосфера, как дома… Салаты, супы, курица… как будто в две тысячи седьмой вернулся…
И парень бы снова начал возмущения, если бы не ловкая рука Попова, которая так вовремя засунула в рот фигуриста огуречное колечко.
«– Ловкий ход, Арсений Сергеевич, очень ловкий…» — думает он, с подозрением в глазах пережёвывая овощ.
Ещё только семь вечера… А надо ещё позвонить Лёве с дедушкой, и сказать, что у него всё в порядке и волноваться поводов нет.
Если только Арсений не прикопается к несчастным салатам и не зарежет подростка к чёртовой матери.
Ещё около полутора часов мальчишке приходится возиться на кухне, но, когда оливье переходит в состояние «наконец-то ты готово, Боже», и Попов кивает в одобрительном жесте, младший буквально убегает в свою комнату, сверкая пятками.
В руках мальчика сразу же оказывается телефон и он набирает по видеосвязи номер Бортника, едва держась, чтобы не наорать на телефон.
— Лёва! Я жив, Лёва! — ликует он, заставляя Арсения за стенкой начать бессовестно хихикать. — Лёва, этот изверг заставил меня готовить! Меня дед не заставлял столько резать, сколько он…
— Так, погоди. Ты что, празднуешь? — его лицо вытянулось от удивления, а потом он покачал в разные стороны головой, мол, уважаю. — Пить будешь?
— Ща всё будет, Лев, — Шастун играет бровями и, молясь всем, кому только мог, чтобы Арсений не убил его. Но вопреки всем своим страхам, он всё же идёт на кухню, чтобы открыть холодильник.