3. Братские тревоги (1/2)

Сичэнь тревожится за брата: Ванцзи сказал, что уходит на ночную охоту, но не был честен, отвел взгляд. Сичэнь слишком хорошо помнит его вопрос, заданный на последнем совете в Башне Кои. Слишком хорошо знает упрямство брата.

Ванцзи нет уже четыре дня и пять ночей, когда в Облачные Глубины добирается его письмо. Разворачивая футляр, помеченный оттиском «срочно» на восковой бляшке, Сичэнь с трудом унимает дрожь в руках.

Читая в первый раз, он не верит своим глазам. Возможно, это какая-то шутка? Письмо не от Ванцзи? Но почерк — его, и бумага та, что он предпочитает, да и кто решился бы подделать послание самого Ханьгуан-цзюня?

Читая во второй раз, Сичэнь понимает, что написанное не бред. Точнее, если и бред — то он был у его брата, пока он делал то, что делал. Потому что Ванцзи действительно мог так поступить — связать свою жизнь с жизнью этого человека, чтобы вынудить кланы отступиться. Ванцзи всегда был болезненно справедлив, и столь же болезненно привязан к Вэй Усяню, и когда по отношению к молодому господину Вэй поступили несправедливо…

Сичэнь не может решать все в одиночку.

Он хотел бы, о, он очень хотел бы сейчас иметь всю полноту власти в клане, чтобы решить, но это Лань, а не Не, где дагэ — император и верховное божество в одном лице, которому достаточно свести брови, чтобы старейшины тихо склонились. У Лань, к сожалению, полсотни мудрых старцев, слово которых имеет вес намного больший, нежели слово главы клана, тем более — такого молодого, как Сичэнь. Он обязан пойти к ним… Но сначала к дяде. Если удастся перетянуть на свою сторону его и еще хотя бы тех, кто не закостенел в правилах и догмах, как камни Стены Послушания… у них с братом будет шанс.

Еще он может отложить этот вопрос и сперва посоветоваться с дагэ. Дагэ, конечно, непримирим к Вэнь и темным заклинателям, но если достучаться, если правильно выбрать слова… Вроде бы, он был благосклонен к Ванцзи?

Сичэнь пишет письмо дагэ. Напирает на его чувство справедливости, старается упоминать Вэй Усяня с осторожностью, только лишь как человека, за которого Ванцзи считает нужным вступиться, а тех, из-за кого Вэй Усяню нужно заступничество — не упоминать вообще.

Колеблется, стоит ли писать ещё одно письмо? А-Яо не одобрял действий молодого господина Вэй, и после боя на тропе Цюнци у него появилось множество сложностей — вряд ли он сможет помочь… Дорогой саньди слишком зависим от воли и одобрения отца и несвободен в своих действиях. Наверное, будет лучше не втягивать его пока. Пока — таить что-либо от саньди было бы сродни предательству его доверия, ведь так? Но он не предает. Просто эту часть проблемы можно отложить. А-Яо действительно не имеет веса в ордене Ланьлин Цзинь, да и в клане, куда принят — тоже. Не стоит вешать на него еще и это.

Письмо дагэ Сичэнь отправляет с одним из адептов: не то, чтобы он не доверял клановой почте, но так выйдет в самом деле срочно. Уже через четыре шичэня, если будет благоволить погода в Хэбэе, адепт доберется до Цинхэ. А завтра, возможно, принесет ответ.

Этой ночью сон к Сичэню не приходит, медитация не помогает отрешиться от мыслей. Он достает из тайника темный плащ — наследие его побега из горящего дома и довоенных скитаний, закутывается в него и идет в библиотеку. Никто не увидит, что в тайной части горит свет. У Сичэня четыре сяоши на поиски информации об артефакте, который использовал Ванцзи.

За два кэ до рассвета он находит: бамбуковый свиток наполовину обожжен, наполовину рассыпался от старости. Но это «Уложение о справедливом суде и наказаниях, равных деяниям». И описание всех применяемых методов и средств там есть. Разворачивая и раскладывая потрескавшиеся планки в правильном порядке, Сичэнь молится всем богам, чтобы нужная часть свитка была хотя бы читаема.

Она читаема.

Лучше бы он это не находил.

Руки Сичэня трясутся от запоздалого ужаса: Ванцзи отправил письмо после того, как использовал артефакт, и соответственно он жив. Почерк его был ровен, и он не писал ни о чём таком — значит, он должен быть и здоров. Но Сичэнь теперь никак не может допустить смерти молодого господина Вэй — иначе потеряет и брата.

Сичэнь понятия не имеет, как на их связь повлияет тёмная энергия. И как скоро браслеты спадут с них, лишая кланы и ордены того призрачного контроля над Вэй Усянем, на ощущение которого рассчитывал Ванцзи. У Сичэня нет ни малейших сомнений в том, что браслеты действительно спадут. Как бы он сам ни относился к молодому господину Вэй, не признать его — столь схожую с Ванцзи — болезненную справедливость и честность он не может.

Звучит колокол. Сичэнь бережно собирает древний свиток, заворачивая в заклятый шелк, гасит свечи и выходит прочь. Он не может ждать, пока минует завтрак. Дядя поймет и простит.

В павильон Лань Цижэня Сичэнь, можно сказать, вламывается: стучит и едва терпит до позволения войти. Достает из рукава письмо, разворачивает свиток. Он знает, что выглядит неприлично, недостойно. Впервые ему почти безразлично, будет ли он за это порицаем или наказан.

— Дядя, я прошу, отнеситесь к этому со всем вниманием. Это касается Ванцзи.

Сичэнь знает… Ему кажется, что он знает, что где-то в глубине души дядя любит их с братом, несмотря на всю его суровость и вечные придирки. В конце концов, они ведь его племянники. Дети его любимого старшего брата.

Дядя сурово хмурит брови, но кивает и указывает ему на столик. Сичэнь считает, что сейчас не время для соблюдения формальностей, но, возможно, и вправду будет к лучшему, если дядя присядет. Дядя открывает сначала письмо Ванцзи — и спустя фэнь на его лице написано праведное возмущение.

— Сичэнь! Ты это читал?!

— Да, дядя. Прочтите, пожалуйста, второй свиток.

У Лань Цижэня на языке явно вертятся ещё тысячи возмущений, но он смотрит в лицо Сичэня и берёт свиток. Лицо его бледнеет, бородка вздрагивает, усы встопорщиваются. Сичэнь понимает: то, что его тянет смеяться — это нервное, но сдерживается с огромным трудом.

— Это… Это просто абсурдно! Как он только мог!

Сичэнь моргает.

— Это просто попрание всех устоев клана! Этот Вэй Усянь! Это все его вина! Он окончательно задурил голову Ванцзи! Я знал, что следовало предать его суду сразу после войны!

Что?

Сичэню кажется, что он ослышался. Или не так понял. Или…

— Я немедленно соберу старейшин, и мы решим этот вопрос раз и навсегда, раз глава Юньмэн Цзян не смог. Пора поставить точку в злодеяниях этого… Ушансе-цзуня! — выплевывает дядя.

— Дядя, вы не поняли? Мы не можем допустить, чтобы Вэй Усяню причинили вред. Иначе пострадает Ванцзи.

После этих слов лицо Лань Циженя словно сводит судорогой — он всегда гордился Ванцзи, и то, что случилось, сильно ударило по нему. Иногда Сичэню кажется, что меж дядей и братом не любовь, а война. И этот его последний поступок — как добивающий удар. Эта война началась с того дня, как дядя, не объяснив причин, сказал, что к маминому домику на горечавковой поляне больше нет нужды приходить. Формулировка тогда еще покоробила и самого Сичэня, а что смог понять слишком умный шестилетка — он не знает до сих пор. Могло ли так быть на самом деле? Была ли это тихая месть его А-Чжаня, его диди всем тем, кто игнорировал его желания и потребности, его вопросы, пока он еще мог их задавать?

Сичэню хочется верить, что он просто надумал себе глупости. Но письмо лежит на дядином столе, бесстыдно раскрытое, и вопиет.

Лань Цижэнь словно весь обмякает, но продолжает настаивать на своём:

— Ванцзи взялся выгораживать порочного и недостойного человека, преступника! Это недопустимо! — в его голосе горечи уже больше, чем возмущения.

Сичэнь видит — дядя хочет уступить. Пускай они с Ванцзи никогда и не были по-настоящему близки, но дядя его любит и желает ему блага, просто это благо они понимают по-разному… Переубедить дядю Сичэнь не сможет — тот слишком упрям, упрямство Ванцзи точно перенял у него, но может смягчить его суждения.

— Дядя. Единственное, в чём действительно можно обвинить Ванцзи — в самосуде. Он вынес приговор и привёл наказание в исполнение, не считаясь с общепринятыми правилами и мнением других заинтересованных сторон — не более. Артефакт ведь действительно относится к арсеналу наказаний, причём из самых суровых — его не использовали уже пару веков точно, ограничив наказание одной жизнью, а не обрекая преступника на несвободу даже после перерождения.

— Таким, как этот Вэй Усянь, одной жизни в полном подчинении у кого-то разумного будет мало, — едко говорит дядя, и имя темного заклинателя кажется плевком. — Но как мы можем быть уверены, что Ванцзи не станет потакать ему? Нужно забрать их в Облачные Глубины, нужен постоянный надзор!