Глава 34. Джин (2/2)

Но он прикладывает все свои усилия, чтобы наверстать годы обучения.

— А Териус, где он? Он обещал сторожить мои покои, но столько дней прошло… — Нечто — знание сути альфы, на самом деле — подсказывает, что Териус вполне себе мог стоять под дверью принца, пока не свалился бы от изнеможения, но другая сторона омеги хочет верить, что он сдал пост и позаботился о себе, внемлил просьбе перед расставанием.

До ответа мама как-то странно улыбается и щурит глаза, а у Джина что-то обрывается в животе, начинает трястись и это совсем не похоже ни на что, с чем он столкнулся во время течки.

— Он отказывался отходить от твоих покоев даже по приказу короля. Отрекался, говорил, что склонил колено перед тобой и послушается только твоего слова.

— Упрямец, — Джин шепчет почти что зло, потому что Териус и правда глупый, упрямый альфа, из-за которого на душе снова появляется темнота и переживания.

— Он чувствует твою течку и не мог оставить без защиты. Это природа альфы, дорогой, — мама даже не обращает внимания, как Джин затаивает дыхание от ее слов. — Я смогла отправить его утром в соседние покои поспать. Ему должны были нагреть ванную за два часа до ужина, а сейчас он уже снова должен быть под дверью. Надеюсь, латы додумался оставить в покоях.

— Мам, что это значит? — Джин замечает меняющийся взгляд женщины, но та лишь улыбается ему с легкой грустью и не дает поймать себя за руку, так и оставляет Джина одного в постели, с вытянутой в мольбе рукой.

— Ты уже взрослый, моё дитя. Отец заключил такое соглашение, чтобы ты стал единоличным королем Сириина и мог взять в законные избранники того, кого выберет сердце. Пока вы не можете вступить в брак, но мы видим чувства, поэтому благословляем вашу связь.

За несколько шагов, что женщина делает от кровати до двери, она становится из матери королевой. С лица упала легкая грусть, которая означает готовность отпустить своего ребенка — теперь Джин понял её и едва ли не дает собственной печали разлиться слезами, — а вместо нее держится привычная уверенная улыбка королевы.

Сычоль молча отворяет дверь, в паре шагов от которой виден привычный силуэт. В золотом нагруднике, как же иначе. Мама даже не зовет Териуса по имени, позволяет себе выйти и взяться за руку альфы в перчатке. Териус мгновенно реагирует, но не тянется к оружию или не пытается оттолкнуть, напротив, Джин видит отработанный лично на нем прием группировки, чтобы закрыть собой от опасности и уберечь.

Но когда вместо опасности и просьбы помочь Сычоль тянет альфу за руку войти в покои, Териус теряется. Вся его уверенность в отточенных действиях, намерения защитить и сила будто теряются, и он выглядит молодым юношей, коим является на самом деле. Немногим старше самого Джина, но за годами серьезных нагрузок и тренировок почти забывший об этом.

Сычоль ничего не говорит ему, лишь смотрит в глаза снизу вверх. Джин же, наблюдая за разворачивающейся сценой со своей постели, покрывается тихими мурашками от безмолвного разговора между близкими людьми, суть которого ему недоступна. Словно убедившись в чем-то, мама отпускает руку альфы и, мягко улыбнувшись Джину, выходит из комнаты. Еще до закрытия двери, Джин слышит звонкое, летящее по коридору:

— Остановите все работы в этом крыле до ужина. Всем до единого покинуть крыло, служебные входы перекрыть, выставить охрану у лестниц.

Териус растерянно оборачивается за свое плечо, отчего его меч на поясе тихо гремит, и смотрит на дверь так, словно она может дать ответы на все вопросы, которых у альфы явно много. Он устал, а оттого лишь через долгие мгновения, несколько позже Джина осознает, что королева оставила их наедине спустя дни неизведанной разлуки.

— Как ты сейчас? — Альфа привычно осматривает территорию перед собой, убеждается, что нет опасности для принца, и только после этого отстегивает ремень с мечом от пояса. Опирает тот на стену у двери и поднимает внимательный взгляд на Джина в ожидании ответа.

О течках ему, как альфе, наверняка тоже что-то известно. Но то, что он не подходит, а оценивает состояние Джина с расстояния, чтобы не навредить или не расстраивать отказом, греет душу до мягкой улыбки. Как всегда внимателен даже к тем мелочам, которые напрямую не связаны с защитой принца.

— Немного лихорадит, но стало значительно лучше. Не думал, что всё будет именно так, — дни на грани беспамятства с тяжелым дыханием и болью по мышцам пробегают картинками в сознании.

— Я тоже. Гон, — альфа запинается о собственные губы, но, будто в чем-то убедившись — наверное в том, что Джин не хочет на него накинуться, — подходит к подножию кровати. — Гон совсем другой. Тело почти в порядке, но вот в голове такой туман, что страшно от себя и того, что тянет сделать.

Джин кивает. Он почти что знает о том, как у Териуса проходит гон, они были уже несколько раз. Но знать и почти знать — это совсем разное. Для Джина его гон — это отсутствие альфы рядом около недели, а после еще с неделю его вымотанный вид.

— Тебя… Ты был с кем-то? — Но о желаниях Джин тоже слышал. Совсем немного от учителя, но самое темное — случайно, у казармы, в разговоре между альф. Такое он не хотел бы знать, а от того быстро ушел, но слова, оказывается, засели в душе.

— Никогда, — Териус отвечает даже быстрее, чем Джин успевает представить его на месте альф из рассказов об омегах. Всего одно слово и отрицательное покачивание головы, а у Джина в душе легчает. — Как я мог?

Омеге в течку нужна любовь. Пожалуй, поэтому у Джина спирает дыхание и кончики пальцев начинают дрожать, несмотря на теплое одеяло на его нагом теле. Он чувствует нечто в словах и взгляде Териуса, чувствует особенно ярко то, что раньше всегда казалось нормальным и обычным.

Он слышит не те слова, что звучат, а те, что всегда были неозвученными между ними.

— Расскажи мне о твоем гоне, — Джин просит о том единственном, о чем ему не дозволено было знать раньше. Почему можно сейчас — он не знает, но так чувствует.

— Как-нибудь потом, — с отказом Териус мягко улыбается, но после едва слышно смеется от грусти, что пробирается на лицо омеги. Он не хотел бы показывать сентиментальность, но само получается почти что выронить слезу из уголка глаза — всё же его чувства отвергают. Не самые важные, их Териус никогда не посмеет задеть и будет лелеять, Джин знает, но мимолетное желание отодвигают в сторону.

Возможно, не все из того, что Джин знал о течках, неправда.

— Я могу помочь тебе? Хочешь пить или ванну? Могу нагреть, — смена его настроения явно тяготит альфу. У Териуса в такие моменты глаза становятся совсем другими, большими и внимательными, словно у маленького ребенка.

— Поцелуй меня, — просьба срывается раньше, чем омега успевает ее осознать.

Но в общем и целом он не против таких желаний. После тяжелых дней близость альфы будет для него глотком свежего воздуха.

— Не стоит, мой принц, — обращение как никогда ласково звучит из уст альфы. Джин почти что оказывается снова на грани слез от отказа, но его натура реагирует раньше омеги — одним рывком он перекатывается на колени и вытягивается стрелой в сторону альфы.

Но они тренировались вместе, отчего реакция Териуса не уступает скорости Джина — альфа успевает отдернуть руку чуть назад, чтобы омега в своей хватке поймал лишь воздух. Но альфа остается стоять на месте, не покидает Джина. Он рядом, пусть и не так, как хотелось бы омеге.

— Джин, — а ещё Териус никогда не злится на него. Даже за глупость, которую омега пытается сотворить сейчас: альфа смотрит ему ровно в глаза, не смеет коснуться взглядом оголенной от одеяла кожи и пусть оттянул руку, но не сдвинулся с места. Всегда будет на его, Джина, стороне. — Делать это под действием течки неправильно, понимаешь? Твой разум затуманен, это не твои настоящие желания, а желания твоей сущности. Ты можешь пожалеть об этом, не таким должен быть твой первый раз.

Озвучив мысли, Териус расслабляется и сам тянет руку к ладони омеги, давая обнять ее холодными от течки пальцами. Вряд ли он чувствует это через перчатки, но даже без тепла его кожи всего от простого прикосновения становится приятно.

— У меня почти ясное сознание, — и оно кричит о том, что Джин впервые оголяется при альфе, отчего он всё же садится ровнее и поднимает рукой одеяло себе до шеи, оставляя торчать на воздухе лишь плечи. — Меня и повитуха, и мама напоили чем-то.

— Сомневаюсь, — вопреки отрицанию в голосе, альфа сокращает расстояние между ними и с присущей ему нежностью целует Джина в макушку.

— А ты доверься мне, — ни перед кем Джин не может быть настолько же откровенен, как с любимым им альфой. А оттого он позволяет своему голосу дрожать, выдавать один из страхов, ведь его желание продиктовано вовсе не течкой.

— Джин-

— Я скажу пока могу, прости, что перебиваю, — слова вырываются сумбурным таратореньем. Родители и учителя ругались бы за такое, но сейчас Джин едва находит в себе силы озвучить такое вслух, а от того позволяет себе упустить все манеры. — Я не знаю ничего приятнее, чем целовать тебя. А секс, это же… Это же еще ближе! Видит богиня, мне безумно страшно, но столько людей любят это и… Мне страшно, но я хочу узнать, что это такое. С тобой узнать, Ри. А сейчас моё тело готово сильнее, чем когда-либо, оно желает этого вместе со мной…

Если Джин дышит безумно быстро, пытается унять свой мандраж, то Териус напротив — задерживает дыхание. Омега видит это по застывшей перед его лицом броней, которая обычно движется от дыхания. Альфа даже не сжимает его пальцы, не пытается приободрить — Джин чувствует, как он онемел от признания омеги. А Джин ведь даже и не признался до конца.

— Я люблю тебя, — озвучивает наконец то, что висит между ними не один год, перекрывает все пути отступления. — Только тебе могу доверить себя слабого и нуждающегося в течку.

Секунды, что Джин начинает жалеть о сказанном и снова задыхаться от тяжести в груди, Териус молчит, но не уходит. А после безмолвно касается всё той же грубоватой перчаткой подбородка Джина, вынуждает омегу поднять лицо, чтобы заглянуть в глаза. Джин лишь догадывается, каким он выглядит с высоты роста альфы: смотрит снизу вверх уставшими и мокрыми глазами, дышит быстро между губ и придерживает у груди одеяло в шелковом белье, пока его голую спину обдает прохладным воздухом из окна.

Он выглядит омегой. Таким, каким хочет выглядеть лишь в глазах этого альфы.

И Териусу хватает лишь его вида, чтобы согласиться. Он молча убирает от Джина руки и стягивает с них перчатки, а пока пробирается в щели нагрудника, открепляя его от брони, идет в сторону двери. Его доспех оказывается на полу рядом с мечом, а массивный засов на двери запирает их двоих в собственном мире.

Джин следит за каждым шагом, что делает на обратном пути Териус. Следит, как тот снимает с себя тончайшую кольчугу королевской гвардии и дает стали стечь водой у изножья кровати. Там же оставляет бедренную защиту и высокие сапоги, оставаясь в кожаных штанах и легкой рубашке, пока Джин пробирается обратно к своим подушкам. Он наверняка выглядит нелепо, проползая по матрасу — еще хуже было бы, знай кто-то, что за ним остается влажный след, — но в глазах Териуса этого не видно, отнюдь.

Териус смотрит с привычной лаской, которая своим молчанием успокаивает дрожащего омегу. А после оставляет всю свою одежду в ногах Джина, как и свое сердце когда-то.

Джин смотрит лишь в глаза ровно те два шага, которыми альфа приближается к изголовью кровати. Он тянется откинуть от себя одеяло, пустить в собственное тепло и запах, но Териус ловит его руку и не дает этого сделать. Склонившись, альфа легко толкает Джина кончиком носа в щеку, просит его лечь на подушки и с невесомой нежностью касается губ своими.

Вопреки грубости ласковых рук, его губы ощущаются бархатными. Джин сам по себе закрывает глаза и теряется в темноте ощущений, среди тепла внутри одеял, трепещущего в груди сердца и влажного тепла на губах. Териус будто забирается ему под кожу, разливается мурашками в ней, заставляет дрожать еще сильнее на скользких простынях.

— Ты уверен? — Тепло еще покоится на губах, когда альфа спрашивает разрешения. А Джин не может быть не уверен в нем, в его легких прикосновениях, которыми Териус покрывает сперва все губы омеги, а после переходит на щеки и нос.

Подобно альфе раньше, Джин отвечает без слов. Они, если так подумать, много важных вещей озвучивают абсолютно молча. Териус понимает его ответ — рукой, что Джин уложил себе на талию, скользит глубже, между телом омеги и подстеленным специально для течки свежим матрасом, а после тянет его на себя, легко отрывает от мягкости. Джин абсолютно поддается, расслабляется в сильных руках, дает почувствовать, что Териус может сделать с ним, что пожелает.

Но альфа лишь целует. С той же нежностью и спокойствием, как минутами раньше. Джин сам стягивает с себя одеяло, когда Териус перебирается к нему на кровать и встает между коленей. Стоит альфе ниже опуститься, каждым своим вдохом Джин касается вздымающейся грудью его тела, твердого и сильного, над собой, с яркими очертаниями мышц от долгих лет тренировок.

Териус заглядывает в глаза, когда тянет его выгнуться себе на встречу, касаясь кожей друг друга. Джин лишь сильнее дрожит, но то, как Териус улыбается от этого, согревает лучше любой ароматной ванны. В камине трещит тлеющее полено, а Джин судорожно вдыхает больше воздуха с запахом дыма — не от камина, а от Териуса. Коленка правой ноги, бедро которой альфа сжимает в пальцах, непроизвольно трясется и тянется ко второй, чтобы сомкнуться, но Териус мешает намерению мгновенно, отводит бедро омеги в сторону.

Он смотрит Джину в глаза, когда отпускает бедро, достаточно раскрыв омегу. Словно впервые Джин замечает темные крапинки в его радужках, ближе к мягкому цвету солнца, чем собственному цвету древесной коры. Светлые глаза лучше всего отражают такую же душу альфы, и именно они успокаивают сильнее, чем его губы на своих, когда Джин чувствует всем телом, как изгибается мощное тело Териуса над ним, навсегда ставя метку первого на мягком теле омеги.