Глава 19 Циркуляр (1/2)

Пальцы Наполеоне впивались в плоть, как железные крюки, но Антуан скорее был готов упасть вместе с ним, чем разжать руки. По вытаращенным глазам стало понятно, что умирать Наполеоне передумал, поэтому Антуану приходилось держать его из последних сил.

— Ну хватит, — нахмурился он, глянув, наконец, вниз, — Ты же на карнизе стоишь. Вылезай!

Наполеоне потрясенно посмотрел себе под ноги и попытался взобраться обратно на подоконник, но ни руки, ни ноги его не слушались. Ухватив его за шиворот, Антуан втащил Наполеоне обратно в комнату. Руки дрожали от напряжения. Корсиканский поросенок оказался ужасно тяжелым. Чувствуя, как накатывает невероятное облегчение, Антуан встряхнул его так же, как пять минут назад тряс де Фьенна.

— Ты что задумал, кретин?! — закричал он, — Ты зачем хотел спрыгнуть?!

Наполеоне била крупная дрожь больше похожая на легкие судороги.

— Я… нечаянно… Я оступился и…

Он заморгал испуганно и громко икнул. Антуан прижал его к себе и, зарывшись носом в растрепанные волосы, пробормотал:

— Если тебя сейчас стошнит, выкину обратно в окно.

— Ну, слава богу, никто никого не убил!

Д’Эстиенн обессиленно опустился на кровать и приложил к виску стеклянный графин, который он зачем-то принес с собой.

— Это чтобы вас разливать! — Пояснил он, поймав недоуменный взгляд Антуана. —

В прошлый раз помогло.

Наполеоне икнул еще раз, и д’Эстиенн протянул графин ему. Гул рассерженных голосов за приоткрытой дверью стал тише, и на пороге возник Ламбертен.

— Позвольте узнать, что здесь происходит? — цепким взглядом он ощупал комнату и всех присутствовавших, — Что за столпотворение?

Д’Эстиенн поспешно закрыл окно.

— Ничего особенного. У Буонапарте голова закружилась. Фелиппо проводил его в комнату, а я принес воды.

Антуан вдруг понял, что д’Эстиенн терпеть не может Ламбертена. Это так ясно сквозило в каждом его слове и жесте. Обычно д’Эстиенн вел себя сдержанно и учтиво со всеми. Антуан, как мог, старался подражать ему, потому что считал такое обращение признаком по-настоящему хороших манер.

— Ну а остальные что топчутся за дверью? — вскинул рыжие брови Ламбертен. Он тоже почувствовал острую неприязнь д’Эстиенна и осторожно попятился назад. Похоже, он не был готов затеять ссору с первым фехтовальщиком Парижа.

— Вот вы это выясните, сударь. Я лично понятия не имею. — вздернул верхнюю губу д’Эстиенн.

Он наступал на Ламбертена, пока не заставил его переступить порог. Закрыв дверь, он повернулся к Антуану и Наполеоне и скрестил руки на груди.

— Я рад, что вас, господа, больше не нужно разливать водой. Но, как я понимаю, тут сейчас произошло кое-что посерьезнее обычной мальчишеской драки.

Под его пронзительным взглядом Наполеоне нахохлился и втянул голову в плечи. Усадив его на кровать Д’Эстиенн со вздохом произнес:

— Буонапарте, поверьте… — он замолчал, явно чувствуя себя так же неловко, как и Антуан, который не знал, что положено говорить в таких случаях. Больше всего ему хотелось треснуть Наполеоне чем-нибудь тяжелым по его глупой башке, чтобы не маялся больше дурью. Вслед за облегчением на него накатила слабость и какое-то дремотное оцепенение. Антуан осторожно присел на край кровати по другую сторону от Наполеоне, ноги отказывались держать его и сами подгибались.

— Вы просто поверьте человеку, который чуть дольше живет на свете, — тихо продолжил д’Эстиенн, глядя Наполеоне в глаза, — Хорошее обязательно еще будет. Просто нужно немного подождать… Даже если сейчас сложно.

Лицо Наполеоне приняло страдальческое выражение: брови съехались домиком, уголки рта поползли вниз, подбородок задрожал.

— Не будет. Ничего никогда уже не будет хорошо. Всегда будет так, как есть.

— Нужно верить в лучшее.

Наполеоне медленно покачал головой:

— Это самообман, профессор. Мне это противно. Глупыми сказками пусть утешаются глупцы.

— Что ж… Возможно, вы правы, а может прав я. Проверить это, мы сможем только, если будем двигаться вперед. И потом… А как же ваши родные? Вы подумали, каково им будет, если с вами случится… непоправимое? Выдержит ли ваша матушка еще одни похороны?

Наполеоне вскинул на него испуганные глаза, и Антуан с удовлетворением, понял, что его, наконец, проняло.

— У вас есть братья или сестры?

— Да. Четверо братьев и трое сестер.

— Они старше или младше вас?

— Кроме моего старшего брата, они совсем маленькие, — голос Наполеоне задрожал, и Антуан принял это за верный признак угрызений совести.

— А в Париже никого нет? Может дальняя родня или друзья семьи?

— Нет, никого. Вы не волнуйтесь, профессор д’Эстиенн. Это просто недоразумение. Я все понял, и это больше не повторится, обещаю. — серьезно и строго ответил Наполеоне.

Из груди Д’Эстиенна вырвался вздох облегчения.

— Это звучит, как речи взрослого человека. Вам нужно отдохнуть, и лучше, если рядом будут друзья. — он бросил на Антуана короткий, но весьма многозначительный взгляд.

— Я останусь с ним. Мы уже так делали! — выпалил Антуан прежде, чем успел прикусить язык, но д’Эстиенн, казалось, даже обрадовался.

— Это же замечательно!

С улыбкой он хотел потрепать Антуана по кудрям, но смутился и опустил руку.

После того, как д’Эстиенн ушел, они долго сидели молча. Антуан прислушивался к себе: дрогнет в нем что-то или нет? Спать им придется в одной постели, в прошлый раз это было довольно мучительно. Нет-нет, я его совсем не хочу, он просто друг, подумал Антуан, а Наполеоне вдруг с протяжным стоном привалился к его плечу, тихо и жалобно спросив:

— За что они все так меня ненавидят? Даже Дювинье… Он вообще из другого класса.

Одно прикосновение обрушило высокую стену лжи, которую Антуан старательно возводил вокруг себя все это время. Обнять и поцеловать Наполеоне хотелось до дрожи, до ломоты в суставах, до боли. Он прав — нет ничего омерзительнее самообмана, а Антуан только и делал, что лгал сам себе. Придумал историю про крестоносца, воина божьего, лишь бы не смотреть правде в глаза, только бы забыть о том, что влюблен в этого странного мальчика.

— Дювинье? А он тоже с ними увязался? — задал вопрос Антуан, хотя прекрасно понимал, почему Дювинье решил присоединиться к классу Монжа.

— Он не увязался… Он читал и хихикал. Комментарии отпускал. Мерзкие.

— Читал? Я думал, они опять тебя трясли.

Наполеоне отстранился, окинув его подозрительным взглядом.

— Я думал, ты знаешь. Они взяли мою тетрадь по математике, а там… — он глубоко вздохнул и опять страдальчески свел брови.

Антуан невольно подался вперед, пытаясь сообразить, что такого ужасного может быть в тетради по математике. Неужто он там голых женщин рисовал? Зажмурившись, Набрав воздуху в грудь, Наполеоне выпалил:

— Я писал роман… Про Корсику и про… любовь…

— И они из-за этого над тобой смеялись?

— Ага. — Наполеоне опустил потухший взгляд. — И правильно сделали. Я бездарность. История моя глупая и пошлая. Не нужно мне вообще было за это браться и что-то придумывать.

— В конце кто-то умер от любви?

— Не совсем. Мне стало всех жалко, и я не смог их убить…

Дверь со стуком отлетела к стене, и в комнату ворвался красный взлохмаченный де Мази. На его щеке пламенела свежая ссадина, рукав мундира порван. К груди де Мази прижимал растрепанную тетрадь.

— Вот! Держи! — задыхаясь, он плюхнулся на кровать потеснив Антуана, — Почти совсем целая.

Наполеоне осторожно взял тетрадь в руки и брезгливо перевернул несколько страниц.