Pt. 5 (1/2)

Его постель так холодна.

Эймонд только недавно вернулся в свою опочивальню. Солнце уже давно зашло, лишив света порочную столицу. И, как грязный преступник, он вынужден был пробираться во дворец по слабо освещенным догорающими огарками свеч коридорам, в темной мрачной одежде и в настроении ей подстать — таком же темном и мрачном. Если для одного из принцев публичный дом всегда значил свободу от своих обязательств, спокойствие — если может дарить его место, полное гомона, разврата и боли — и удовольствие, то для младшего принца Таргариена бордель был местом, которое надламывало что-то внутри него всякий раз, когда он позволял своему брату взять над ним верх.

Лежа на своем пустующем ложе в свете одиноко тлеющей свечи и далекого огня очага, Эймонд протягивает руку вперед и смотрит на жилистые пальцы с вычурными узлами суставов так, словно эта ладонь принадлежит не ему. Он не может вспомнить наверняка, какой рукой хватал продажную девчонку за шею, но по прибытии в Красный Замок, запершись в своей спальне, он стал оттирать их обе с таким остервенением, словно он касался не шлюхи, а больного серой хворью. Принц выворачивает запястье чуть вбок в неизящной попытке придушить если не девку, то тяжелый воздух, повисший в покоях. Он сжимает своими пальцами пустоту, но его больной разум рисует такие явственные картины.

На нем, лежащим и хватающим за горло кого-то невидимого, как будто сидит его племянник и подставляется под тощие, но сильные руки, позволяя лишить себя воздуха.

Эймонд помнит, как вернулся в тот клятый вечер к себе. Как захлопнул грузную дверь и велел слугам убраться. Он помнит, как скинул с себя тяжелые черные одежды и рухнул в большую и оттого еще более ощущающуюся пустой кровать. Он помнит, как позволил этому дикому воспоминанию завладеть своими мыслями.

И помнит, как касался своей кожи, своей разгоряченной плоти.

Принц отгоняет мысли о Люке, старается представить девчонку, и не чувствует ничего. Не отзывается разрозненное нутро и не трогается член в тесных штанах.

Всю ночь, ему так кажется, он не смыкает глаз, только наутро его будит унылое пение птиц. Едва пробивающийся сквозь плотные серые облака луч солнца ослепляет единственный глаз, и принц устало ворочается в постели, пытаясь скрыться если не от своего ночного полоумия, то от света нового дня. Утомленное тело поднимается с ложа неохотно, но ведомый безумной идеей Эймонд садится за письменный стол, даже не удосужившись провести утренний туалет.

Пергамент, обычно успокаивающий взор своим теплым цветом слоновой кости, теперь кажется блеклым и бесцветным. Он лишь раздражает своей пустотой.

Вскоре на нем появляются строки.

«Мой принц, будущий лорд Люцерис, лорд приливов и владыка Дрифтмарка. Не могу не упомянуть всех твоих титулов, дорогой племянник. Это было бы недостойно с моей стороны.

Прошло уже с неделю с того момента, как ты в сопровождении своей матушки отправился в Драконий Камень. Надеюсь, вы добрались в полном здравии и в полном составе.

Меня не покидает чувство, что мы расстались не в самых добрых отношениях. Должен сказать, что надеюсь, ты понимаешь мое поведение, племянник, и не держишь зла. Вино…»

Вино ударило мне в голову из-за того, что, как говорит Эйгон, я мало пью, и потому я залез к тебе в штаны, прошу, пойми это и не держи зла? Надеюсь, ты понимаешь мое поведение?

Эймонд и сам его не понимает.

Строки неотправленного письма разрываются вслед за пергаментом.

Удел Стронгов — гореть. И такой же удел у писем, им предназначавшихся. Бумага чернеет, и такие же черные письмена на ней уже не разобрать. А после даже от нее остается лишь пепел.

Эймонд всматривается в зажженный в очаге огонь и сжимает в тонких пальцах перо. От его усердия еще чистый пергамент сминается с жалобным шелестом, но принц совсем не обращает внимания на посторонние звуки. Только треск поленьев в очаге сопровождает его размышления. Что собирается сказать он в своем письме? И что собирается сказать своим письмом? Он не хочет выразить свое сожаление, он не хочет просить прощения, он не считает себя виноватым.

Но чувства глодают его изнутри, и принц в гневе швыряет перо, хватается за светлые пряди волос и сжимает их, чтобы почувствовать хоть что-то. Хоть что-то кроме обреченности загнанного в угол раненого хищника, которому остается лишь выть в безысходности. Как давно хищники стали жалеть своих жертв?

Эйгон заходит в его покои в тот момент, когда юноша устало потирает переносицу двумя пальцами, иногда надавливая на тяжелые веки. Эта ночь все же выдалась для него как будто бы бессонной. Он не помнит, как уснул, и не чувствует, что спал. Вино, разбавившее его кровь, все еще заставляет его видеть перед закрытыми глазами нежеланные образы. И собственного брата он сначала тоже принимает лишь за иллюзию, когда тот оказывается пред ним.

— Кажется, твоя ночь была насыщенной, — довольно тянет еще пьяный Эйгон — вот кто наверняка не торопился покинуть дом удовольствий. Ровно как и вряд ли пытался задушить, а после и зарезать тамошнюю девку.

Юноша ничего не хочет отвечать своему брату, он лишь комкает пальцами чистый пергамент. Любопытство витает в воздухе вместе с запахом вина, но Эймонд не спешит его удовлетворить. Ему противна сама мысль о том, что брат может спрашивать о столь интимных вещах. Ему даже более противна мысль о том, что он, при всем своем нежелании, все равно расскажет ему. Ведь как бы ему ни чудилось, что от влияния Эйгона он избавился многими летами ранее, когда сам обрел власть над Вхагар, это — чистая, как пергамент в его пальцах, ложь. Иначе он не пошел бы с ним к шлюхам.

— Не расскажешь, чем все закончилось, когда ты так поспешно удалился?

Эйгон проходится своими пальцами по лакированной деревянной поверхности письменного стола. Подушечки пальцев — не таких изящных и тонких, как у самого Эймонда, — скользят вверх и выхватывают из рук принца пергамент. Теперь Эймонд почти благодарен богам, в которых так отчаянно верит его матушка, за то, что те заставили его сжечь недописанное письмо.

Эйгон долго бы развлекался прочитанным после.

— А чем все закончилось для тебя, брат? Неужто мы будем говорить только обо мне? — осипшим голосом парирует принц и следит за сменившимся на разочарованное выражением лица брата — он не нашел в содержании пергамента ничего, удовлетворившего бы его любопытство, или же проще — совсем ничего.

— Для меня все закончилось еще одним бастардом. Если той шлюхе, конечно, повезет, — Эймонд ни слова не произносит в ответ, но его хоть и пьяный, но далеко не такой глупый, каким часто хочет казаться, брат должен прочесть в его одноглазом взгляде омерзение. — Но мы говорили не об этом, Эймонд. Кто-то сказал, насколько я теперь припоминаю, что слышал крики оттуда, где ты уединился с девицей. Не понравилась, и ты решил ее прирезать? Довел бы дело до конца, был бы повод тобой гордиться.

Нет для младшего принца большего позора, чем гордый им Эйгон. Значит, он все сделал верно, если гордости брат не испытывает.

— Кажется, излишества взяли верх над моими манерами. Не стоило так налегать на вино, — расплывчато отвечает юноша, прибирая длинные несобранные волосы за уши на привычный манер его старшего брата. Смотрит как будто сквозь Эйгона одним глазом и синим камнем, теперь не прикрытым повязкой.

— Как раз стоило, — расплывшись в хмельной улыбке, воодушевленно произносит принц, — это происходит потому, что ты мало пьешь, Эймонд.

Разговор видится юноше до боли знакомым — перед отцовским ужином Эйгон тоже пытался донести до него мысль, что нужно лишь больше пить и чаще себя отпускать. Кажется, сам он теперь даже не вспомнит, что нечто подобное говорил уже младшему брату. Как и сказал тогда Эймонд, его брат пьет слишком много, а потому теперь даже не помнит собственных слов.