Часть 36 (2/2)

«Меня нарекают твоим в этот вечер, показывают, что я — дорогая кобыла, нарожаю тебе сыновей»

Шиничиро рад быть с Казуторой, рад быть отцом его детей, но это острое, страшное чувство торговли их телами, оскверняет его чистые помыслы. У дяди Кейске лицо темной от теней, в ярком свете зала, он смотрит на Шиничиро без капли упрёка, но Шиничиро видит другое, он видит мольбу: пожалуйста, пожалуйста мальчик, сбереги, ведь теперь твой черед.

Шиничиро в эту минуту молит всех богов, чтобы по настоящему сберечь ему придётся годами позже. Потому что если дядя Кейске не бережёт сына, это значит только одно — дядя Кейске мёртв.

Опасное страхом сбивает Шиничиро с ног, и Казутора улыбается ему горько, закусив губу чуть ли не до крови.

К чему такая спешка? Ведь если все в порядке, совсем не нужно объявлять наследников.

Шиничиро коситься на отца, но тот — покой, и не грамма истерики, ровный лицом и лишь глаза, такие же как у самого Шиничиро, два чёрных омута, в которых правды не разглядеть.

Казутору в его руки подталкивают мягко, однако специально, прямо здесь, когда они окружены со всех сторон, Казутора покорно жмётся к его груди, умещается в нем, так, что за спиной альфы, Шиничиро уверен, Казутору не видно.

Прямо здесь и прямо сейчас, всем своим видом, они показывали мы не просто друзья детства, мы — новая Эра.

И это было спланировано, у Шиничиро в глаза бьет солью обиды. Их продают толпе, ее жадным глазам, специально оголяют все самое сокровенное, что у них есть. Шиничиро мерзко, оттого, что люди поднимают за них бокалы, за то как Казутора будет под ним выгибаться, за то что это знак — у Тосвы есть будущее. Толпа пьёт за них, а Шиничиро это все ненавидит. Самое дорогое, что однажды Казутора подарит Шиничиро, их общих детей, уже обмыли в этом зале, тех кто даже ещё не явился на этот свет, и их судьбу написали тоже. В эту секунду Шиничиро понял кем будут его дети и обернувшись на родителей увидел в их глазах лишь темное от вины и твёрдое как камень.

Прости, но мы все выбираем, и ты тоже.

И Шиничиро тоже выбирал, и выбрал это, уже выбрал, только Казутору бы согреть в руках, только бы прошептать ему:

Ты не дорогая кобыла, ты мой любимый и равный муж.

Потому что это, конечно, не свадьба, но почти она, уж настолько все очевидно, настолько понятно, что может год или пять, и такая же толпа встретит их по сторонам от алтаря. Правда жизни и се ля ви, плачь не плачь, ничего не поделать.

Шиничиро целует Казутору в макушку, пока толпа жадно хватает каждый их выдох.

— Посмотри на меня, — Шиничиро шепчет едва слышно и думает, что в общем гаме его слышит только Казутора.

Дорогие голубые глаза смотрят на него оттенками страха, любви и благодарности.

— Нам надо идти, но мы пойдём лишь рука об руку, — шепчет ему Шиничиро у самых губ, и это больше чем поцелуй, больше чем что угодно — Ты ведь пойдёшь? — Шиничиро расскрывет ладонь.

— Да, — рука Казуторы ложится в ладонь мягко, но крепко.

И Шиничиро думает, что это «да» было ответом на совсем другой вопрос.