Глава 2. Проблеск погасшего солнца (2/2)
Чашка. Чашка на столе, которую он достал пять минут назад, она была не белой, как все остальные в безупречном наборе Сичэня, она была ярко-красной с черными завитками стилизованных языков пламени и броской надписью «Старейшина Илин».
Это название любимой группы Вэй Ина и чашка из их мерча с одного из концертов. Цзян Чэн знает, Цзян Чэн сам её купил ноющему брату, когда тот прицепился к нему как банный лист уже после окончания шоу.
Но как?! Как она могла оказаться в этой квартире? Усянь забрал её с собой при переезде. Это точно. Он никогда с ней не расставался, хотя после неудачного падения в раковину у неё откололся кусочек возле ручки и цвета стали не такими яркими из-за регулярной мойки.
Ваньинь делает глубокий вдох, закрывает глаза и медленно выдыхает, словно стараясь снова научиться дышать. Сжимает руки в кулаки и повторяет нехитрую процедуру опять, а затем медленно поднимает веки.
Чашка на столе белая, безликая и абсолютно безупречная, как и её сёстры-близнецы за дверцами шкафа. Никаких сколов, никаких цветов — пустота и немота.
— Господи, я схожу с ума.
Цзян Чэн медленно опускается на стул и трясущимися руками массирует виски. Он уже не первый раз чувствует как будто бы незримое присутствие Вэй Ина рядом. И иногда оно даже слишком осязаемое и реальное…
Как вчера в храме предков. Ваньинь мог бы поклясться, что это Усянь перехватил его руку с благовониями перед курильницей, словно останавливая и не желая принимать подношения в свою память.
— Эй, А-Чэн, я хотел бы, чтобы после смерти меня кремировали. Чтобы моя душа поднялась ввысь вместе с яркими искрами и языками пламени, как в древних легендах.
— Она поднимется только в дымоход крематория вместе с чёрной копотью и дымом, а не в звёздное небо, идиотина.
Ваньинь закатывает глаза и отворачивается от фонтанирующего идеями брата. Они смотрят фильм про викингов и горящая ладья так красиво уходит под толщи воды глубокого озера, что глаз не оторвать. Правда, тут скорее умелая работа со спецэффектами даёт о себе знать, чем само зрелище, но тем не менее…
— Вот ещё! Какой такой крематорий? Я хочу, чтобы ты сжёг меня на большом костре где-то в лесу или в лодке на озере!
— И провёл остаток своей жизни за решёткой за незаконное захоронение, загрязнение окружающей среды и моральную травму окружающих? Нет уж, спасибо.
Ваньинь складывает руки на груди и старается сконцентрироваться на фильме, а не на лезущим с объятиями брате, желающем выпросить «погребение, достойное богов».
— Может, ты злишься, что кремация не состоялась? Но в том не моя вина… Отец не согласился, а так как он всё ещё твой официальный близкий родственник, то его слово решающее. Но я пытался, ты должен был знать!
Цзян Чэн чувствует себя глупо — он говорит с тишиной. В квартире оглушительно пусто, как и в его душе, а все эти галлюцинации всего лишь игра воображения — и ничего больше. Усталость помноженная на горе утраты, вот и всё.
«Нужно взять себя в руки, иначе закончу в войлочной палате, » — думает Ваньинь и идёт подметать рассыпанный на полу кухни кофе.
Ближе к обеду должен вернуться Лань Хуань, а Цзян Чэн в той же одежде, что был вчера, не евши, не мывшись, и выглядит, наверное, так, что краше в гроб кладут. Вот радости будет человеку, который за него и так переживает.
Убравшись на кухне и всё же выпив кофе из весьма реальной унылой чашки, Цзян Чэн идёт в душ, оставляет одежду в корзине для стирки и, распустив стянутые в пучок волосы, встаёт под горячие струи воды.
Мысли смывает потоком, как и плохие предчувствия, унося накопившуюся моральную усталость и возрождая из омута вязкой дрёмы.
«Так лучше,» — заключает Ваньинь, вытираясь насухо и с удовольствием откидывая за спину длинные волосы.
Он поворачивается к умывальнику и тянется за одной из двух зубных щёток в мраморном стаканчике, стилизованном под общий интерьер ванны. Машинально протирает запотевшее зеркало ладонью и холодеет, не в состоянии сделать вдох. Страх новой волной пробирает до костей, в миг остужая разгорячённое тело и сковывая каждую мышцу.
За его спиной, сверкая знакомыми серыми глазами, стоит Вэй Ин, чуть хмуря брови вразлёт и поджимая бледные, как во время болезни, губы. В широкой полосе чистой зеркальной поверхности видно только его лицо, в обрамлении отросшей челки.
— Да что за чёрт..!
Цзян Чэн оборачивается так резко, что позвонки хрустят, влажные волосы хлещут по щеке, а с полки под зеркалом падают задетые рукой умывальные принадлежности, отскакивающие от пола.
Но сзади, разумеется, никого нет.
— А-Чэн, что-то случилось?
Слышится голос Лань Хуаня из коридора. Вернулся раньше? Наверное… Наверное, решил материалы с работы на дом забрать.
— Нет… Всё в порядке, — бросает Цзян Чэн через дверь, стараясь не выдать судорожного дыхания и ошалело глядя на свое вновь одинокое отражение. — Поскользнулся просто.
Хотя ни хрена Цзян Чэн не в порядке. У него уже второй раз за это утро сердце скачет где-то в горле и пульс частит как бешеный.
Но он должен справиться с подступающим приступом паники, вызванным непониманием и шоком. И он сможет. Справится. Сейчас опять постоит с закрытыми глазами, глубоко дыша и вцепившись онемевшими пальцами в края раковины, а затем прикинет, какое место по шкале помешательства занимает позиция «видеть мёртвого брата».
Сначала ощущение присутствия, затем голос, а теперь ещё и две галлюцинации подряд… Неужели он скучает настолько, что хочет обмануть себя и в реальности, а не только во снах?
And I'm calling, I'm calling your name…</p>