Глава 2, Поиск (2/2)
— И кто у нас здесь? А? Старая знакомая? — звучит смутно знакомый голос. Это… вертится на краю сознания… тот мужчина из кабака? Микки помнит его голос, видят ками, лишь потому, что тот сказал несусветную глупость, мол, ее папа кормит червей. Он даже детей своих не кормит, так с чего бы ему кормить червей? А… или это просто... метафора… Микки снова начинает отключаться и, чтобы привести ее в чувства второй раз, шиноби из кабака приходится встряхнуть ее целых два раза. — Шаринган на черном рынке дорого стоит, так что уж не серчай — нас понять не сложно.
— Шаринган… на черном рынке… — сонно повторяет Микки (она так долго сюда добиралась и так долго бродила по округе, а ведь не привыкла к такому) и, наконец, осознав одну вещь, просыпается. Поднимает брови. — У меня его нет. Зачем я вам тогда?
— И я должен тебе поверить? С чего было? — а почему нет? Странные…
— Потому что у меня его нет, — повторяет Микки еще раз и отводит взгляд. Шаринган… Шаринган считался крутой вещью, и был, наверное, тем единственным, что вызывало у Микки желание владеть им. Не из-за силы, нет. Просто все заявляли, что мир с ним выглядит ярче, да и тогда семья отстала бы от нее со своей «гордостью». Шаринган был бы поводом для нее, и, возможно, с ним Микки было бы легче.
Но у нее его не было. Брат презрительно замечал, что это от малого количества тренировок, но Микки знала, что дело не в этом. Для первого томоэ тренировки не нужны. Для шарингана нужны чувства. А она… дефектная. И даже почти не жалеет об этом. Почти. Да…
— Не верю, — гробовым тоном изрекает шиноби из барака, чьего лицо даже не видно в такой тьме, и швыряет ее об стену так, что Микки ударяется головой и… А, тьма разрастается. Она теряет сознание.
***</p>
И снова Микки сидит у стены, в темноте, а из груди рвутся вздохи.
Когда она очнулась, она уже была здесь. Что вполне очевидно, сюда ее притащили шиноби из кабака и его друзья. Что печально, она здесь не одна. В просторном каменном помещении было не только темно, а еще и ужасно тесно: куча детей, ее возраста, постарше и помладше, сидели тут, связанные и испуганные. Единственным источником света было несколько факелов, рядом с которыми стояли надзиратели, и…
И вот за что ей это? Почему именно сюда?
— Можно мне одиночную камеру… — прошептала грустно Микки и сделала еще один вздох. Дышать было трудно. Мало того, что с огнем, так еще и людей много. Она так задохнется раньше, чем отца увидит… Да и вообще свет дневной.
Проходит полчаса, прежде чем в помещении устанавливается более-менее четкая тишина. Для этого надзирателям приходится пару раз кого-то стукнуть, но Микки этого кого-то не жаль: ради тишины она сама бы его стукнула. Дети после акта насилия притихают, а после так же тихо делятся на группки. Беспрерывный шепот вокруг напрягает, но это лучше, чем до.
У Микки нет никаких идей касательно того, что это за сборище (может, на рынок везут, может еще что, — не так важно), и ее стратегия по разъяснению ситуации — ожидание. Пока все жмутся и плачут, она молча, но без лишней осторожности, пробирается к стене и, облокотившись на нее, закрывает глаза.
И уже через пять минут кому-то обязательно нужно ее потревожить.
— Эй… эй!.. — шикает кто-то прямо ей на ухо, и Микки морщится. С трудом разлепляет глаза… В такой духоте хочется только спать, как может кто-то быть настолько активным? Мальчишка лет четырнадцати с рыжими волосами смотрит на нее отвратительно бодро. Шепчет, выловив момент, когда на них не смотрят надзиратели: — Мы планируем побег. Через час. Нужны старшие ребята, если мы нападем все вместе, у нас точно…
— Удачи, — меньше народу, больше кислороду. Отвернувшись к стене и максимально удобно, с учетом связанных за спиной рук, устроившись, Микки закрыла глаза и больше на подозрительные звуки не реагировала. А реагировать было на что…
Когда хочешь выбраться наружу, пытаться сбежать следует после того, как там окажешься. Иначе можно стать новой гарантией тишины.
***</p>
Сколько прошло уже, Микки не знает. Хочется есть, спать, пить, в туалет… Все чаще происходят бунты, но не такие масштабные и больше никого не калечат так. Все устают, только надзиратели сменяются и потому всегда полны сил. Микки постепенно начинает идти к пониманию, что ее выжидательная стратегия здесь не работает, но пока не признает. Никому не надо, чтобы они здесь умерли, так что скоро их либо покормят, либо выведут отсюда. Но до тех пор…
Менять удобную позу не хочется, как и вставать на ослабших, оголенных ногах. В этом месте довольно холодно — и кто просил строить его из камня? Дерево было бы приятнее, хотя да, сломать его проще. И тем не менее терпеть Микки больше не может. Обходя сбившихся в кучки (так теплее) детей, шатаясь, она подходит прямо к надзирателям.
— Сбежать хочешь? — сощурился тот, к кому она подошла ближе всего, и, окинув ее взглядом, усмехнулся… недобро. Кофта внезапно кажется слишком короткой, и все же…
— Я хочу в туалет, — мочевой пузырь уже болит и даже ходить страшно. Микки терпела долго, очень долго, но больше сил нет. — Очень. Отведите.
Из уст надзирателя вырвался смешок. И снова он на ее ноги смотрит…
— Может тебя еще и отпустить? — было бы неплохо… — Здесь сходишь.
Микки нахмурилась, но слабо. Сил было так мало, что на работу мимики их расходовать не хотелось.
— Здесь? — при всех, где-нибудь в углу? Но ноги ведь все равно запачкаются…
Надзиратель ухмыльнулся.
— Да, здесь, — в его глазах горел недобрый огонь… наверное. Что-то да горело. — Прямо. Здесь.
Микки учили сохранять достоинство, терпеть и много чему еще (химе многое требовалось для жизни), ее даже тренировали быть стойкой (жизнь шиноби — тяжкое бремя), но… Она была плоха во всем. И, в конце концов, никто не учил ее так долго терпеть зов природы.
Моча заструилась по ногам горячим потоком под вскрик надзирателя, которому она тут же попала на ноги. Сам же сказал «здесь»… Теперь она воняет, и кожа вся липкая, да и ноги в образовавшейся грязи, но… Настолько легко Микки давно себя не чувствовала, так что это мелочи. Не всем же быть чистоплотными.
А в следующий миг ее оглушил удар. Надзиратель, задыхаясь от гнева, ударил ее по щеке так, что Микки упала — частично в свою же лужу.
— Ты!.. Ты!.. — ну сам же сказал… Микки снова не понимала людей. Отстраненно коснулась горящей щеки. Больно…
— Оставь ее! — рявкнул другой, надзиратель помассивнее и постарше, и дернул соратника за плечо. Микки благодарности не чувствует, хотя и понимает, что в ином случае пощечиной бы не отделалась. — Получит еще свое.
Главный ее обидчик мгновенно успокаивается и вновь… Окидывает ее странным взглядом, усмехаясь.
***</p>
Сколько?..
Микки не знает, сколько сидит так, и уже не помнит, чего ждет. Голодно, холодно… Голод давно уже переступил рубеж, когда тянет в животе. Больше не тянет. Просто… нет сил. Ни на что. Чтобы дышать, думать, чувствовать. Это другие устали чувствовать, а для Микки ничего не меняется.
Холод же… Холод сменяется жаром, то быстро, то медленно, а порой Микки и вовсе не различает, холодно ей или жарко. Вне зависимости от этого, она не двигается. Просто сидит, прислонившись к стене и сомкнув веки. Ей говорили мочиться под себя, и она мочилась, но со временем… В туалет перестало хотеться. Нечем.
Микки не думала о том, почему их тут держат, почему не кормят, но даже если бы задумалась, не поняла. Никто из пленников, включая ее, не представлял для работорговцев опасности.
Микки предпочитает не открывать глаза, не только потому что держать их закрытыми проще, но и потому, что с открытыми глазами перед взором часто все начинает плыть и темнеть. Микки едва держит себя в сознании, но спать долго не может, то и дело просыпаясь. Иногда моменты пробуждения бывают совсем короткими, на несколько секунд, но Микки их помнит.
Микки… Ах, Микки что-то слышит. Какой-то шум, вой… бой? Или бойня?
Микки слышит чей-то крик, потом хор голосов, хрипы, Микки даже открывает глаза на секундочку. А… и правда, бойня. Какой-то человек просто режет всех без разбора. Может, и ее…
Когда до нее доходит очередь, горло почему-то не обжигает сталь, но Микки и не кричит, не плачет. Возможно, убийцу просто раздражал шум? Она так его понимает…
— …то…ты?.. — звучит издалека, и Микки на секунду открывает глаза и видит чье-то смутно знакомое лицо, но она снова засыпает. После — непонятно, насколько — ей становится тепло. Не холодно, не жарко, просто тепло. Кто-то берет ее на руки и молча куда-то несет. Дышать становится легче… И Микки проваливается в глубокий, спокойный сон.