Сахар и объятия (1/2)

«Вильгельм не считал себя виноватым.»</p>

Вильгельм никогда не поддерживал позицию Берлина во времена печально известного Третьего Рейха, так с чего бы ему чувствовать вину? Не он развязал эту войну, верно? Не он призывал уничтожать людей, брать в блокады города, уничтожать их, стирая с лица земли бесконечными бомбардировками. Такие дела—вина главных и только их. Тех, кто управляет, а не тех, кто, пускай и вынужденно, но подчиняется. И Кёнигсберг подчинялся, ибо этого требовал Устав. Такие были правила. Такие были нравы в его стране.

А вот Сталинград, как понял Твангсте, считает. Калининград тихо выдыхает и прикрывает глаза, невольно, в силу своего роста, утыкаясь куда-то в плечо советского, не выпуская того из объятий. Почему-то именно от этого и обидно. Сталинград вообще единственный, кто обратил на него внимание. Точнее на его «маленькие» проблемы. Те, кто словил его в день их первой встречи, не в счёт, разумеется, но немец прекрасно помнит, как мимо прошло пару городов, которых он уже видел до этого. И никто даже слова не сказал. Про помощь уж и говорить нечего.

Масла в огонь подливает то, что он не может объясниться. Хотя... Кого он обманывает? Он, даже зная русский в идеале, ничего бы не сказал в своё оправдание. Гордость не позволит. Он не виноват и точка.

—Всё, ладно, прекрати. Я уйду.—тихо, неуверенно, совсем не так, как он обычно говорит, просит Волжский и слабо пытается отпрянуть от немца, однако тот лишь сильнее смыкает руки вокруг парня.

Сталинграду ничего не стоило отпихнуть в край обнаглевшего фрица в сторону и со спокойной душой вернуться в свою комнату. Однако предательская спокойная душа чувствовала себя здесь очень даже комфортно. Он вновь предпринимает попытку уйти, уверяя себя в том, что он хочет именно уйти, но, как оказалось, Твангсте тоже не желал просто так сдаваться.

Почувствовав, как Волжский более-менее расслабился и перестал вырываться (Вильгельм, к сведению, до сих пор не мог понять, почему тот не оттолкнул его в сторону, как маленького котёнка, хотя мог, очень даже мог это сделать). Твангсте осторожно повернул голову, тем самым приложив ухо к чужому телу. Внутри глухими ударами быстро билось чужое сердце.

Калининград прислушался: оно, конечно, не грозило выскочить из груди, как у пойманной пташки, но и не отличалось особым спокойствием.

За окном раздался новый, растянутый раскат грома, который, кажется, перебивает стук сердца. Однако, вместо этого, немец чувствует, как Гриша дёргается. Не по своей воле, из-за шума. Шестёренки в голове Твангсте начинают медленно, но верно крутится, составляя всю картинку в единое целое. Именно сейчас до него доходит, почему Гриша не спал в поезде, когда они ехали с Москвы. Волжский боится громких звуков. Теперь боится.

Вильгельм вновь прикрывает глаза в попытке представить ту битву, продолжавшуюся двести дней. Ту ужасную мясорубку за обладание городом на Волге—важной стратегической точкой. Как жаль, что люди не знают и не понимают, что город—большее, чем точка на карте.

Губы беззвучно шевелятся, словно пытаясь что-то сказать. Твангсте удивлённо распахивает глаза. В голове только одно слово: ломаное, русское «извини». Надо же, минуту назад у гордого и знающего себе цену Кёнигсберга и мысли не было, чтобы просить прощение.

«Потому что не за что...»

Самому себе напоминает Вильгельм и...

—Так и будем стоять?—с лёгкой усмешкой, тихо спрашивает Гриша, прерывая бесконечный поток мыслей в голове Калининграда, медленно проговаривая каждое слово, дабы немец понял, о чем идёт речь

—Ja, bis du dich beruhigt hast<span class="footnote" id="fn_32571322_0"></span>.—спустя минуту невозмутимо отзывается Вильгельм, поверхностно переведя вопрос Волжского, который тот, кстати, повторил ещё раз.

—Я тебя не понимаю.—с нотками скрываемой грусти проговорил Гриша заученную фразу и замолчал, о чём-то задумавшись.

Калининград опять прислушался: стуки сердца замедлились, вливаясь в обычный ритм.

—Ты не представляешь, как мне сейчас неловко.—проговаривает Волжский, намеренно делая это быстро, чтобы Калининград ничего не разобрал и оглядывается.—Может чаю? Мне что-то уже не очень спать хочется.—потирая затылок, спрашивает Гриша, Твангсте, с мгновение подумав над предложением, согласно кивает. Что может быть лучше кружки чая ранним дождливым утром после пережитого страха? Правильно, ничего.

Пока Гриша наполняет небольшой чайник водой, Вильгельм великодушно решает помочь и приоткрывает дверцы шкафчика с посудой. Наткнувшись взглядом на кружки, он опускает взгляд на пол.

—Vorsicht, Scherben<span class="footnote" id="fn_32571322_1"></span>.—легким движением руки останавливая Волжского, проговаривает он и указывает на поблескивающие при тусклом свете лампы стеклянные останки стакана.

—А я уже забыл про это.—проговаривает Гриша и приседает на пол, дабы собрать крупные осколки руками.