Глава 18: Пересекая черту (2/2)
— Лучше не придумаешь.
— Ну смотри. Если вдруг что, то это… Короче, знаешь где меня найти.
— Ха? — искренне удивился Аккерман. — Так ты теперь в благодетели заделался?
— Пошёл нахер, Окурок, — Жан делано закатил глаза.
— Эй, — разнеслось для привлечения внимания. Со стороны Леви раздалось снисходительное фырканье себе под нос. Мрачность на мгновение улетучилась, когда, прямо перед тем, как развернуться и продолжить свой путь, он обронил навострившему уши Кирштейну: — Спасибо.
Довольный собой, но крепко погрязший в догадках Жан остался позади, а полумрак лестничного пролёта за пару мгновений сменился более тусклым светом склада и шумом от его бессменных работников. Перед глазами замельтешило: Конни тихо ругался себе под нос, ворочаясь с коробками, а Саша о чём-то горячо спорила по телефону:
— У нас чёткое распоряжение по времени! — с недовольно поджатыми губами возмущалась она. — Никаких переносов. Да, даже на полдня! Мне-то какое дело кто там из вас занят, отправьте посредника! — ответ на другом конце провода заставил поубавить наплыв раздражения. — Замечательно. До скорого!
Трубка с грохотом клацнула о корпус телефона. Блаус, вконец раздосадованная, метнулась к столу и закинула в рот пару кислых мармеладок из пачки.
— Чего там, булочка? — Конни отвлёкся от своего дела, когда одним ловким движением отправил коробку в грузовой контейнер.
— Этому дураку, видите ли, надо свою задницу тащить «по делам»! — принялась жаловаться она, попутно смакуя мармеладную тягучесть.
— Опять Гергер?
— Ну а кто ж ещё! «Перенёсём-перенесём»! А Эрвину я что скажу? Мол, «ой, прости, но мы не получили товар во время, потому что кому-то приспичило»? У него и так завал, хотя бы нам надо не лажать.
— Да не бери в голову, — приободрил Спрингер, потому что лучше всех знал как поднять ей настроение. — Этот мужик походу собирался искать громадную цистерну геля для волос, — Саша начала хихикать, угадав продолжение фразы. — Он же на свою укладочку дро… Кхм. Леви? Ты на сегодня уже всё?
— Вам-то что? — вышло резковато. Будто снова вернулся тот невыносимый, ядовитый на речи незнакомец. Слова норовили развернуться наточенным остриём и царапнуть воздух. — Уже ухожу.
Он последовал через коридор так, точно бы ступала траурная панихида. Необходимость скрыться ото всех множилась, крепла, ползла ввысь, как ствол многолетнего дерева. Но вмиг осёкся. Остановился. Так нельзя. Мелкотня, совершенно таковой не являющейся, чем-то запала Леви в душу – искрящий жизнью, шебутной и моментами неловкий дуэт. В памяти оставались свежими их перебойные рассказы о юности (оказалось, что Кирштейн был таким говнюком с самой их первой встречи, Ханджи обожала объедаться вместе с ними попкорном, а Моблит, как квочка-наседка, вечно говорил одеваться теплее), забавных ситуациях на работе или подростковых шалостях дома. В доме Эрвина. Можно было бы слушать об этом часами хотя бы потому, что там фигурировал он. Особенно в последнее противно-скрежещущее под ребром время, когда ребята хоть немного разбавляли своим щебетанием беспросветность долгих вечеров на складе.
— Извините, — виновато обронил он, оглядев их полные замешательства лица. — Я не со зла.
— Да всё путём, чувак, — Конни расплылся в добродушной улыбке. Продолжающая уплетать вкусность Саша согласно кивнула. — Ты только сильно себе нервами мозг не парь, а то вредно.
— Куда вреднее жрать всякую гадость, — снисходительно отозвался Леви, указывая на пустые упаковки от сладких снеков на столе и на Блаус, старательно тянувшую желейную ленту зубами. — Ей-богу, купите нормальной еды.
— Зануда, — наигранно буркнул ему Конни.
— Зато у меня не сгниют зубы к тридцадке, — Аккерман успешно отразил «атаку». На одну крохотную частичку стало легче. Даже захотелось дёрнуть уголками губ – изобразить подобие усмешки. — Ладно, бывайте, малышня. Увидимся завтра.
— Пока, Леви! — пробухтела Саша с набитым ртом.
Спрингер вместо ответа отсалютовал двумя пальцами от виска негласное «бывай!».
Вместе с их утихающими за спиной голосами пожаловала пустота. Она, точно бы огромная воронка дёгтя, облюбовала спутавшиеся мысли, осела в горле, затянула своей липкостью руки за спиной.
Стеклянный сосуд души вновь был иссушен до дна. А может даже треснул под натиском пробирающего холода. Этот холод доходил до костей, словно отделяя скальп от мяса и заполняя малейшие зазоры пороховой копотью. Что там попытки согреться с помощью автомобильной печки в тёмном салоне Мерседеса, если внутри всё покрылось нетающей ледяной коркой стороннего безразличия? Надо же, ещё совсем недавно казалось: вот-вот настанет весна и растопит ненавистно-тяжёлые облака воспоминаний, разведёт ручейки проблем в стороны, прогонит серость дней, привнесёт свежесть в неясные чувства. А теперь что? Теперь зима была не вокруг: не на скользких дорогах, не на покрытых дождевым оттиском окнах зданий или автомобилей. Она крылась под кожей, в мышцах, артериях да бестолковом сердце, которое какого-то чёрта тоскливо ноет вместо того, чтобы работать себе спокойно кровяным насосом.
«А чего ты ожидал? — благо, мозг не отключился, продолжая поддевать остатки самообладания. — Всё правильно. И у его терпения есть предел».
Самоубеждение помогало. Вроде бы. Если не учитывать того, что именно оно всё и усложняло.
Машина ехала ровно, от самого юга колёса рассекали тонкую плёнку слякоти по асфальту. И вот центральная часть Лондона оказалась позади. А глаза Леви меж тем невольно выискивали маленькое деревце на придорожном пустыре аккурат возле негласной границы, разделяющей светские кутежи и трущобы Ист-Энда. Самочувствие после вновь обретённого одиночества ухудшалось, казалось, не день ото дня, а час от часу: вернулись навязчивые действия, тревога, бессмысленные обряды. И отныне, как он сам себе придумал, если обглоданная коряга не попадётся в поле зрения, то непременно случится авария и он разобьётся, так и не доехав до конечного пункта. Или, например, на голову осыпется другое потрясение. Что в мыслях, что на деле звучало бредово, но верилось в это совершенно искренне.
На пустыре вместо слабого тельца иссохшего саженца красовалась вырытая яма. Его вырвали с корнем. По телу побежали мурашки от вдруг явившей себя смеси смятения и необъяснимого страха.
«Что-то не так, что-то не так, что-то не так», — затрезвонило в ушах. Леви вдавил педаль газа в пол.
Дом на окраине севера – снести бы по-хорошему, а то выглядит ой как удручающе. Мимолётный запах сырости. Обветшалая дверь в их квартирку не была заперта. Лишь скрипнула несмазанными петлями, приветствуя одного из временных постояльцев.
— Фарлан? — по худо обставленному жилью пробежал негромкий зов. Ответа не последовало. Только в трубах шумела вода, а этажом выше пыхтело старое радио. Да уж, шумоизоляция здесь ни к чёрту.
Он прошёл вглубь комнаты. Стремительно нарастала паника, резкая, всепоглощающая. Что-то должно случиться. Затравленный взгляд заметался пойманной в ловушку мухой из угла в угол в надежде обнаружить друга. Никого.
— Эй! Фарлан!
— Ты чего орёшь? — недоумевающе брякнуло из-за спины. Голос заставил наскоро повернуться, чтобы встретиться с таращащим свои здоровенные голубые глазища Фарланом в проёме из ещё недавно закрытой ванной. — Здесь я.
— А хер ли не отвечаешь тогда? — принялся негодовать Аккерман.
— Надо было комментировать как именно я сходил отлить? Всё прошло успешно, ты зря переживаешь, — как ни странно, настроение Чёрча так и искрило беззаботностью.
Возникал вопрос: с каких это пор после тринадцатичасовой смены по разгрузке торговых судов за гроши (которые непременно пойдут в общую сумму на уплату долга), он пребывал в таком хорошем расположении духа? Да и вообще, как давно доводилось видеть его таким? За эти годы Фарлан стал суровее, ещё серьёзнее, непроницаемее. Весь прежний огонёк потух – слишком много ушатов дерьма вылила жизнь. Да и нынче дела не лучше. По идее, чудес не случается, и сейчас он должен выглядеть крайне вымотанным, общаться через силу или молчать вовсе. Но нет! Стоял с невнятной, по-дурацки ликующей улыбкой.
— Ну и чего ты лыбишься? В порту сегодня карнавал устроили, что ли? — нервы давали о себе знать. У Леви не получалось угомониться. Ну не могло же ему померещиться, что-то точно не так!
— Тебя опять штормит? — язвительный вопрос мастерски проигнорировали. При наблюдении за всклокоченным другом улыбка у Фарлана одномоментно пропала. На дне глаз залегло волнение. За последнее время он наблюдал подобное с пугающе растущей частотой. — Может, бахнешь чего-нибудь для успокоения?
— Я успокоюсь, когда рассчитаемся с этими гнидами, — попытки унять накатывающее напряжение в руках, казалось, провоцировало ещё большее трепыхание. Аккерман с тяжестью выдохнул до глухого свиста и расположился у раковины – привычка истязать руки, избавляя от невидимой черноты, тоже вернулась. — Осталось немного. Скоро деньги будут у меня, и мы со всем разберёмся.
Вентиль противно заскрипел, едва его крутанули. Вода с напором принялась окроплять поржавевшую кухонную мойку. Наверняка холодная. Ну разумеется, элементарное наличие горячей теперь вновь стало роскошью. Они в очередной раз сели на мель. Вот вам и сказочки про наёмников-долларовых миллиардеров. А тут – какое жалкое зрелище – столько времени довелось потратить прислужником для чокнутых Северных, а потом вернуться в отправную точку, закрыться от Эрвина, потерять всё ныне достигнутое, оставаясь прозябать в воняющей сыростью комнате и дожидаясь судьбоносной возможности всадить пулю в хорватского предателя.
— Так ты до сих пор не в курсе? — прежде, чем Леви успел избавиться от перчаток, сквозь шум воды донёсся бодрый (до странности бодрый) вопрос. — Он же сказал, что сам потолкует с тобой.
— В курсе чего? — тот сразу же передумал посвящаться водным процедурам, недоверчиво обернувшись на друга с теряющимся в догадках взглядом. — Кто «он»? Ты что несёшь вообще?
К ещё большему удивлению, лик Фарлана воссиял ярче ночных огней Вест-Энда. Проступившая безбрежность умиротворения и неизвестно откуда взятого воодушевления позволили мимолётно рассмотреть в нём того самого просвистывающего слова мальчишку без зуба, встрёпанного и счастливого. Вот только Аккерману не грезилось радоваться: произнесённое посеяло зерно очередной стремительно прорастающей тревоги. Если это то, о чём он подумал…
— Мы наконец-то свободны, — победно улыбнулся Чёрч. — Теперь эти уроды больше ничего от нас не получат. Мистер Смит и его люди разберутся с этим дерьмом, я уверен!
«Ветер переменился» настолько стремительно, что Фарлан умудрился только шумно хватануть воздух ртом. Его воротник кофты враз смяли больше рефлекторно, нежели осознанно. Да с такой силой, что задняя часть горловины сдавила шею. Пробежала мелкая рябь – руку Аккермана обуяло дрожью.
— Какого хера ты творишь, Леви?! — такое поведение неслабо огорошило. И, к тому же, принялось раззадоривать сокрытую злость.
— Ты говорил с ним, да?.. Ты растрепал ему! Зачем ты это сделал? — потребовал ответа окончательно потерявший контроль Леви. Тревога загрохотала с новой силой, разбередила внутренности, сменив и без того пожирающую тень беспокойства. Ответа не следовало – друг только оторопело раскрыл рот, но ни слова не вылетело. Пришлось тряхнуть, чтобы тот очнулся. — Зачем ты впутал в это Эрвина?!
«Возмущение» мнилось слишком безобидным словом, чтобы описать чувства Фарлана. После стольких лет скитаний, столкновения реальности с принципами, ссоры с единственным близким человеком, угрызениями совести за свой уход, смирением, одиночеством и последующим воссоединением под дулом пистолета, подкреплённым обязательством выплаты баснословной суммы? А теперь он получает такую реакцию на любезное способствование окончанию ужасно долго тянущейся чёрной полосы для них обоих? Обвинения друга походили на глупый розыгрыш. Вот только никто из них хохотать явно не собирался.
— Совсем ополоумел уже? Блять, да ты серьёзно?! — взбрыкнул Фарлан, молниеносно отобразив стойку почти с зеркальной точностью. Теперь его пальцы тоже впились в пальто Леви, загребли своим проворством плотную ткань. — По-твоему, надо было просрать наш единственный шанс выпутаться и не сдохнуть?! Твой босс предложил сделку. Нужно быть полным долбоёбом, чтобы не согласиться на такие простые условия!
— У меня за спиной! — разъярённо добавил Леви, натянув многострадальную кофту до предела. Нынче они походили на столкнувшихся рогами быков. Разве что рогов не имелось да пар из ноздрей не шёл. — Ты согласился, но нихуя не обсудил со мной!
— Боже, да сколько можно! — вспыливший Фарлан мотнул его в ответ. Раньше, в детстве, ему часто доводилось сглаживать углы в спорах с Леви. Вот только они уже не дети, а ситуация гораздо серьёзнее. Поэтому нужда уступать отпала. — Сбавь обороты, ёбаная истеричка! Много ты со мной обсуждал, когда влез к ним в банду? Много вспоминал, чему тебя учил и как воспитывал дядя? Много слушал, когда я постоянно просил тебя не опускаться до их уровня?! Нет, ты наплевал на него и на меня, потому что, видите ли, «знал, как лучше»!
От понимания точно бы перещёлкнуло. Спорить с этими утверждениями – то же самое, что спорить с истиной. Всё верно. Все словесные тумаки по делу.
— Я не горжусь тем, что делал, — прошептал одними губами тотчас сникнувший Аккерман. — И ты прав. Но уже поздно об этом болтать.
— «Поздно»? У нас и «рано»-то никогда не было. Мы ни разу нормально не пообщались с тех пор, как встретились снова. И к тебе было никак не подступиться, — руки Фарлана отцепились от пальто, вместо этого приземлившись на плечи. Показалось, что такой жест окончательно убедит в абсолютной искренности. — Я думал, если мы погасим долг… Я просто хочу, чтобы мой друг, тот Леви, которого я знаю, наконец-то вернулся.
— Да как ты не поймёшь, «того» меня уже давно нет! — защемившая тоска взметнулась всплесками мутной дождевой воды. Губы исказило невесёлой усмешкой. — Он подох вместе с первым застреленным человеком, ясно?
— Это неправда, — хлестнуло возражение, резкое и пронзительное. Словно Чёрч воистину знал лучше. — Мы виделись не так часто с того момента, как ты нашёл работу у мистера Смита, но… Было ощущение, что ты приходишь в норму. Мне сначала не верилось. Всё гадал, неужели вечера с ним могли так повлиять? А потом стал замечать…
— Эрвин, — «кодовое слово» осенило, застыло мантрой в разуме, но сорвалось с языка лишь коротким словом. Нет, не просто словом. Его именем – квинтэссенцией уюта и возвышенности. Леви наконец-то отцепился от ворота, выискивающе окинув друга неспокойным взглядом. — Где он?
— Был на встрече с Северными, — пыл утихомирился. До Фарлана, видимо, дошла вся степень переживаний друга – кажется, это затронуло того больше, чем можно было представить. Он часто видел в глазах Леви усталость, шок, откровенное бешенство, но достаточно редко такой страх, какой наблюдал сейчас. — А щас не знаю. Он всего лишь попросил меня дать на лапу дорожникам, чтобы закрыли шоссе, и свалить домой.
— И всё?
— Да, — заверил Фарлан. Вероятно, предшествующая сегодняшнему дню «мини-экскурсия» для мистера Смита по борделям севера никоим образом не относилась к делу, да и их «спаситель» предупредил не распространяться.
— Как давно? — Леви наскоро поправил верхнюю одежду. Тело уже готово было ринуться к нужной локации. Осталось понять к какой именно.
— В восемь часов.
— Место?
— «Грейхуд».
Аккерман быстро изловил взором циферблат допотопного будильника, как сачком бабочку. Четверть одиннадцатого. Оставалось успокаивать воспалённый ум сомнительным: «Ты не опоздаешь. Всё будет хорошо». Будет ли?
Подошва туфлей стремглав шаркнула по дощатому полу. Их владелец навострился вылететь прочь из квартиры. Безусловно, спешка – худший советчик любых дел. Вот только удержать себя на месте не представлялось возможным. Привычка не доверять никому, кроме себя, вытатуировалась как жизненная установка чересчур давно. Поэтому свыкнуться с тем, что и своей «покосившейся крыши» доверять не стоит, было бы особенно тяжко. Привычнее убедиться. Увидеть воочию.
— Куда тебя опять чёрт дёрнул? Только не говори, что ломанёшься туда, — Чёрч обречённо пялился в спину метнувшегося к двери друга. — Леви!
— Мне нужно идти, — бросил тот через плечо, находясь уже одной ногой в коридоре. — Всё остальное позже.
Покорёженная лестница показалась мигом, порожистым испытанием перед автомобильным салоном. Хлопнув дверцей, Леви крутанул ключ в замке зажигания.
Затарахтевший двигатель. Педаль газа. Только вперёд. И побыстрее.
Так ты раскусил меня ещё тогда, Эрвин?
Уродливые фасады потасканных временем зданий сначала выросли по обе стороны от боковых стёкол, а спустя мгновения стали столь же спешно редеть.
Понял, что я не был честен, но всё равно не отказался от идеи помочь?
Дорога уже не была закрыта – здоровенной деревянной стойки с облезлой вывеской «ремонтные работы» не наблюдалось.
Сопровождая вечерний холод, дождевые капли сменили живо тающие от соприкосновения с асфальтом снежные хлопья. Дворники проясняли видимость, но совершенно не проясняли загруженную голову. Уже близко. Леви твёрдо знал – если встреча в разгаре, он готов пойти на Северных хоть в одиночку с обычным пистолетом наперевес, если это сможет полностью обезопасить Эрвина.
Не без усилий получилось всмотреться в приближающийся силуэт нужного паба. К ужасу обнаружилось, что территорию обнесли сигнальной лентой. Разводы на лобовом стекле, как огромное кривое зеркало, отразили свет мигалок полицейских машин и нескольких габаритных карет скорой помощи.
Неужели…
С торможением аккурат у вырвиглазно-жёлтой полосы он оставил автомобиль позади. Преодолел «ограждение» резким натягиванием ленты, чтобы, сиюминутно застопорившись, понаблюдать, как в одну из уже практически до краёв заполненных «скорых» грузят очередной чёрный мешок.
Опоздал?
Одолевший страх сподвигнул сорваться с места, пробраться в этот чёртов бар, лишь бы убедиться, что вся картина перед ним – обманка или глупая шутка.
— Эй, парень! — частый стук в висках разбавил грубоватый голос. — Ты что здесь забыл? Ограждения не видишь?
Леви немигающе уставился на невесть откуда выросшего полицейского, который настойчиво тянул его за предплечье. Раньше его клешни сразу же оказались бы вывернуты в обратную сторону, но нынче подобное волновало в последнюю очередь.
— Что здесь произошло? — прошелестел задушенный голос Леви.
— Местные устроили пьянку. Да так кутили, что она превратилась в перестрелку и поножовщину, — ехидный тон коренастого, сурового мужчины в форме дал понять, что его это нисколько не трогало. — Теперь из-за них сидеть над бумагами до квадратной задницы.
— Мне нужно туда, — перепуганный Аккерман уже не видел ничего вокруг, поскольку без оглядки устремился поближе к распахнутым дверям.
— Стоять, — полицейский перегородил путь. — Тебе туда нельзя. Иди домой.
— Я должен проверить…
— Если там есть кто-то из твоих близких, то тебя вызовут на опознание, — отрапортовали в ответ. — Серьёзно, не создавай лишних проблем.
— Отошёл бы ты, — резво обозлившись, рыкнул Леви. Одному Всевышнему было известно, на какие отчаянные меры он был готов сейчас.
— А ну вали давай, — вспыхнувший полицейский толкнул его в плечо. — Ни то загребу, как подозреваемого.
Мысль, что такой расклад никому не сделает лучше, хлестнула Леви по затылку. Действительно, привлекать лишнее внимание ни к своей скромной персоне, ни к организации Смита не стоило.
— Можете тогда проверить человека по описанию? — предложил он, с трудом игнорируя, что ноги отказывались гнуться.
— Я уже сказал. Дождись приглашения на опознание, — упрямо раздалось в ответ. — Мне некогда выискивать в двадцати трёх мешках кого-то конкретного.
«Двадцать три?..»
Там мог быть кто угодно. Кто угодно.
«Главное, чтобы не ты».
По спине пробежал липкий холод. Аккерман находился на грани от того, чтобы не шарахнуть твердолобого легавого о ближайший столб. Возможно так бы и случилось, если бы не застали последние крохи трезвого мышления:
«Так ты ничего не добьёшься, — и то верно. Какой же абсурд, что настолько простые выводы часто оказываются далеко не очевидны. — Сначала проверь офис».
Точно. Проверить офис.
Полицейский скептично прищурился, когда настырный нарушитель оторопело ринулся в обратную сторону, юркнул в салон машины и умчался прочь.
Колёса скрежетали на виражах. Сейчас Леви не различал ничего – не было задачи важнее, чем доехать настолько скоро, насколько возможно. Всю скверность состояния могли описать два слова – страх и тревога. Страх непродолжителен, резок, интенсивен. Тревога другая. Она охватывает постепенно, нарастает, как кора дерева. Так однажды рассказывал Эрвин.
Эрвин.
Путь «украсили» сигналящие вслед водители, которых Леви сумел обогнать, пятна света уличных фонарей и рябящие вывески. Сент-Джеймс раскинулся перед глазами за рекордно короткий срок. А затем и здание «Центра здоровья».
В лицо хлестал мокрый снег, пока он, очертя голову, нёсся от авто до крыльца офиса. Но сейчас это не имело значения.
Ничего, кроме него, не имело значения.
Всё вокруг словно покрылось непроглядной дымкой, как берег Темзы обычно покрывается с утра густым туманом. Пальцы каменели от напряжения, когда двери здания поддались, впуская в себя отголоски прохлады и спешащего человека заодно.
Леви не помнил, как прошёл мимо ресепшена, за которым в рабочие часы стояла раздражающая секретарша. Сейчас стало жаль, что её не было на месте – не у кого спросить, видела ли она босса. Не помнил, каким образом на лестнице столкнулся с засидевшимся допоздна парнем-документоведом, отчего все бумаги, которые он нёс, устроили листопад на ступенях.
Уже заученный поворот дверной ручки кабинета, звук которой ассоциировался в голове с предвкушением встреч, когда Аккерман заходил с отчётом о работе, а Смит невзначай предлагал по чашке чая, сопровождаемой беседой и его улыбкой. С теми секундными моментами, когда всё остальное отступало далеко назад. С единственной искрой надежды в жалком существовании, без которой смысл будущего терялся. С самим Эрвином, который последнюю неделю после того разговора совершенно охладел в общении и вёл себя, как незнакомец, а сейчас…
«Просто будь у себя. Просто пусть с тобой всё будет в порядке!»
Щелчок. Дверь глухо ударяется о стену.<span class="footnote" id="fn_30228706_8"></span>
Эрвин стоял у подоконника, глядя на развернувшуюся непогоду за покрытым каплями стеклом. Стол украшала бутылка дорогого бренди из личных закромов, открытая вероятнее всего впервые за долгое время, и полупустой стакан. Даже со спины Смит выглядел совсем не так, как обычно: рукава рубашки засучены до локтей, а от всегда прямой осанки мало что осталось. Будто слишком утомился держаться в установленных рамках и позволил себе отойти от привычного облика. Ну или попросту – поднакидаться, отмечая «успех прошедших переговоров».
Услышав громкий хлопок, он повернулся, окидывая вошедшего охмелевшим, расслабленным взглядом. Приглушённый свет разливался по лицу, подсвечивая выступы скул и нордическую горбинку на носу. Мягкое свечение было таким же тёплым, как полуулыбка, незвано заигравшая на губах Эрвина.
— А, Леви, это ты. Как всё прошло на полигоне?
Арктические льды в глазах Леви озарило полярным сиянием, пока тело стояло, как вкопанное. Разум на миг пришёл в негодность. Только отчётливое биение своего сердца, такое сильное, словно он пробежал марафон, разразилось в ушах. Было ощущение, что на ногах подрезали сухожилия и он беспомощной тушей вот-вот рухнет на пол.
«Ты здесь… Слава всем богам, ты цел! А ведь всё могло обернуться…»
Точно. Могло бы. Могло бы, ведь он был на территории Северных! Сам пошёл к ним, несмотря на все рассказы, все предупреждения Леви о бесчинствах, постоянно царящих в кварталах Ист-Энда! Могло бы, ведь если бы этим ублюдкам чего взбрело в голову…
Непроглядная, яростная тьма вмиг вырвалась из зрачков. Леви, не говоря ни слова, подлетел к Эрвину, бездумно и до невозможности быстро взмахивая рукой в воздухе. Хотелось прибить и прижать его к себе одновременно. От стольких противоречий под черепом вертелось перекати-поле и гулял сквозняк. Пока не стала распирать только злость, злость и ещё раз злость. На себя, на Смита, на все обстоятельства, которые чуть не выбили у Леви душу из тела. Чему он там учил? Спокойствию? Самоконтролю? О каком самоконтроле идёт речь?!
Одна мысль о том, что Аккерман потеряет его насовсем, помутнила рассудок.
Может, хоть пощёчина пробудит в Смите здравомыслие? Раз уж он так любит непрошено вторгаться в чужие дела, подвергая свою жизнь опасности!..
Эрвин перехватил чужую руку прежде, чем ладонь достигла его лица. Промелькнувшее удивление переменилось на суровость, заставившую грозно посмотреть вниз:
— Это что сейчас было?
Леви не отступил так сразу, хоть и истинность его намерений была донельзя спорной – хотел бы взаправду влепить затрещину, непременно бы сделал это. Но в Смита всё равно следом полетела левая рука, зажатая в кулак, потому как правая ещё была в условных тисках.
Эрвин тут же перехватил и её, пуще прежнего сжав запястья. Глаза стали тёмными, как разбушевавшееся море.
— Не кажется ли тебе, — отчеканил он, — что ты слишком много себе позволяешь?..
— Ты грёбаный идиот! — разгорячённо выпалил Леви наперекор его словам, пытаясь вырвать свои руки из рук Эрвина. Тот не отпускал, хоть и удерживать их было весьма сложно. Очевидно, дожидался, пока Аккерман успокоится. — Ты попёрся к ним… Из-за моего долга!
— В том числе. Я всё уладил, — внутреннее раздражение увеличилось. — В чём твоя проблема?
— Да разве я тебя просил? Нет, блять! Я старался изо всех сил, чтобы ты не вмешивался!..
— Настолько, что решил испариться на неделю? Настолько, что не удосужился хотя бы предупредить! — внезапно Эрвин вспылил. Понимание, что обвинениями он ничего не добьётся пришло довольно быстро, поэтому тон сменился на привычно-сдержанный. — Довольно. Это было моим решением.
— С чего это ты подумал, что можешь решать за меня?! Да к хренам собачьим твои решения! Ты просто придурок, Эрвин!
— Думай, что и кому говоришь, — предостерёг Смит. Терпение ныне сохраняло лишь поразительное самообладание и разогревшие кровь пару стаканов бренди. — Господи, да повзрослей же наконец! Моё терпение не безгранично. Твоё место здесь из-за всех подобных выходок и так держится на честном слове, неужели не ясно?..
— Это тебе, походу, не ясно! — перебил тот. — Они – конченные отморозки, больные на всю голову! А ты додумался трепаться с ними на их же территории?!
— Клянусь, Леви, если ты продолжишь в том же духе, — Эрвин гнул свою линию дальше, невзирая на все сторонние восклицания, — если не проявишь хоть каплю профессионализма, то я не посмотрю на своё отношение к тебе, и…
— Твоё… — растерянный Аккерман замер. — Отношение ко мне?
Повисло напряжённое молчание. Один мысленно разорялся, что сказал то, чего не следовало (разве не следовало?), второй – искал способы нормально выразить причины своей взбешённости.
— Работа с ними отняла у меня всё, — вдруг хрипловато зашептал Леви. Охваченный горечью от почти утраченной человечности, а вдобавок, похоже, ещё и способности трезво мыслить, он кивнул на себя. — Превратила в это.
— Не говори так, — наблюдение не могло не вызвать сочувствие, не могло не скрежетать в груди. «Пациенту» стало гораздо хуже. Видимо, таки придётся подключать препараты.
— И я заслужил всё, что со мной происходило. Заслужил сам разгребать последствия неправильного выбора. Но если… — фраза вдруг оборвалась. Взгляд Леви растерянно пробежал по полу, словно предполагая что могло бы произойти. Перед глазами возник другой исход – труп в полиэтилене. Шёпот зазвучал сдавленнее. — Если бы из-за меня с тобой что-то случилось, я…
Всё ещё держащий руки Эрвин заметил, как у Леви под кожей бешено отбивает ритм пульс. И неосознанно плотнее сомкнул пальцы, желая ощутить это ещё явственнее.
— Ну и что за глупости? — звучало мало того, что весьма спокойно, учитывая ситуацию, так ещё и убедительно. — Что они могли против сил синдиката? Это просто сброд кретинов, неспособных ни на что настолько стоящее, чтобы их опасаться.
— Глупости? Не болтай о том, о чём не знаешь! Раньше я таким же «ахуенно важным», как ты..! — недосказанные, вновь громогласные предложения стали сыпаться, как листки с отрывного календаря. Воспоминания закровоточили. — Своими руками..! Пуля в башку, и никто не цацкался! Считаешь, с тех пор мне замены не нашлось? Хрена с два!
— Послушай меня, — поперёк сказанному, начал Эрвин. — Мы ведь уже учились контролю, прорабатывали подобные мысли, помнишь? Со мной всё в порядке. К тому же, теперь они – точно не проблема. Их нет. И тебе больше ничего не грозит.
— Но..!
— Никаких «но». Ты знал, что я мог тебе помочь. Знал, но соврал мне, — он бросил строгий взгляд на Аккермана, который к тому моменту тоже задрал голову вверх с немым вопросом на лице: «Может, перестанешь мне запястья пережимать?».
И увидел взвинченного, раздражительного и совершенно беспокойного Леви. Человека, чей характер с внешним видом можно было приводить в качестве примера антитезы на уроках английской литературы. Человека, полного несовместимых черт и внутренних истлевающих угольков, которые в верных условиях могут превратиться в разожжённый костёр. Человека, которого доводилось лицезреть не единожды, но сейчас – будто в первый раз. Человека, такого далёкого и одновременно близкого сейчас.
— Да, ты хотел как лучше, но это было опасно для тебя, Леви. Гораздо опаснее, чем для кого-то ещё, — Эрвин упрямо продолжал. — Думаешь, мне было спокойнее, когда я не знал где ты и что с тобой? Думаешь, мне было наплевать? Это не так. Ты понимаешь?
Пальцы сжали Аккерманские запястья ещё сильнее. Хотелось, чтобы его услышали. Чтобы действительно поняли.
— Эй, хватит! Немедленно отпусти, — голос Леви пронизало грубостью. Скованность, сначала от пут перчаток, преследующая повсеместно, а теперь и от плена в кандалах стальной хватки, снизошла ощущением тотальной несвободы сейчас. И, естественно, появилась острая необходимость поскорее от этого избавиться. — Что ты вообще возом…
Ему не дали договорить. От неожиданности Леви распахнул глаза, когда Эрвин, обдавая его лицо терпким запахом алкоголя, одним стремительным движением накрыл искусанные при нервном наваждении губы своими, мягкими и тёплыми.
Совершенно незапланированно. Наверное, первоначально дело было в желании заставить Леви, наконец, замолчать. Но Эрвину потребовались доли секунды, чтобы осмелиться признаться себе – нет. Вовсе не только в этом. Он пытался выместить накопившуюся злость за постоянные недомолвки, объяснить суть своих поступков. Выпустить все распирающие душу чувства наружу, заявить о них если не всему свету, то хотя бы человеку напротив. Смешавшиеся в коктейль эмоции одержали над ним верх и вылились таким образом.
Аккерман, не отвечая, протестующе замычал и упёрся ладонями в его грудь. Смит более настаивать не стал – отстранился на десяток дюймов, приподнимая прежде прикрытые веки с помутнённым взглядом. Совсем не от алкоголя. От того, что наконец-то случилось секунду назад. От того, что вспыхнуло странным желанием – ужасно непрофессиональным, но сокрушительным по своей силе.
Перед ним предстал невероятный вид: кожа на щеках Леви раскраснелась сильнее, чем вокруг почти зажившей царапины, а в застланных сейчас пеленой тусклых радужках плясали блики от настенных бра.
Сердце Леви изнывающе заклокотало. Кровь в венах, казалось, зациркулировала с невероятной скоростью, врезаясь в мельчайшие капилляры и заставляя непроизвольно замлеть. Нет, это ведь нереально… Не мог же Эрвин впрямь взять и сделать это!
Он даже не сумел пошевелиться от нахлынувшего трепета, только потрясённо выдавая невпопад:
— Что ты?.. Какого… Я… От тебя бухлом несёт за милю, — в груди будто расположился отбойный молоток, глухими ударами миксуя страх с приливом нежности. И представления не было, что такое возможно. Но дальше-то что делать?
— Тебе неприятно? — обронил Эрвин, продлевая невероятный миг, когда ему, очевидно, из-за волнения несут какую-то околёсицу. Ошибки быть не могло. Каждый бы солгал, сказав, что между ними ничего не происходило уже прилично долго. Нечто, не поддающееся логике и сидящее во внутреннем заточении, но бесконтрольно рвущееся наружу, только крепло день ото дня. А потому раз за разом сдерживаться было всё труднее, пока не стало совсем уж невозможным.
Блестящие сталью натёртого оружия глаза, которые уже не первый раз, вопреки своей холодности, заставляли сердце Эрвина пылать в запредельной истоме, – чистое совершенство, не иначе. Как и весь Леви со своими бесконечными выходками, грубоватой простотой, по-нездоровому бледным лицом, невысоким ростом и растрёпанной от порывов ветра чёлкой.
Возможно, это и неправильно. Возможно, невыносимая дистанция, воплотившаяся в разверзнувшуюся пропасть между ними – наилучший вариант. Но желание хотя бы секундной вольности пересилило, полностью овладевая сознанием. И Эрвин окончательно и бесповоротно сдался этому внезапному порыву, что так бескомпромиссно требовал воплощения в жизнь. Взгляд его стал томным, абсолютно очарованным, таким щемяще нежным, что у любого уловившего его окончательно снесло бы крышу.
Кажется, только его слова смогли спустить Леви с небес на землю, позволили понять происходящее. Ощущения, которые ни с чем не сравнить: время растянулось патокой, а всё вокруг обратилось в неясные полосы. Всё, кроме него. Может, потому что тон Смита был просто невероятно пленящим? Или всё-таки из-за того, что жар его дыхания ещё обжигал лицо?
Хватка стала куда слабее, однако Аккерман больше не спешил из неё выбираться. Пришлось действительно задуматься. Что значило «неприятно»? Подразумевалось отторжение? Брезгливость? Да разве он мог так думать в отношении Эрвина…
Нет уж, было не просто приятно. Это выше всяких приятностей. Хотелось затеряться в ощущениях. Хотелось продолжать.
Бесцветный взгляд на краткий миг обрёл ясность, после чего незамедлительно вспыхнул непривычно яркими красками, как праздничный фейерверк.
— Эрвин… — тихо позвал Леви, теперь уже сам неловко подавшись вперёд. Он не ведал, что они делают сейчас, какие будут последствия, да и стоит ли игра свеч, но противиться больше не мог. Вот она, его свобода – вольность ответить на происходящее. Вероятно, Смит, как только действие алкоголя развеется, и не вспомнит об этом. Хотя не было никакой уверенности, так ли сильно тот пьян.
Но всё потом. Сейчас это не важно. Только не сейчас.
Эрвин наскоро склонился над ним. Их губы встретились вновь.
Вмиг окатило странное чувство, когда тело стало пропитывать жаром. Леви больше не упирался руками ему в грудь, а только судорожно тянул на себя ткань светлой рубашки. Из-за внушительной разницы в росте тянулся вверх и цеплялся за плечи, словно боялся, что это лишь дурной сон или глупая сказка. Сомнения о реальности момента отмелись сами собой, когда он почувствовал широкую ладонь на пояснице, уверенно притягивающую вплотную.
Эрвин целовал требовательно и настойчиво. Так, как если бы измученному жаждой человеку дали испить прохладной родниковой воды. Основательные, последовательные ласки распухших от пары лёгких прикусываний губ стали лишь первым этапом. Совсем скоро язык прошёлся по линии тонкого изгиба рта и проворно юркнул внутрь, стоило Леви податливо их приоткрыть с неопределённым, но довольным звуком.
Смит чувствовал, как ему отвечали поначалу: пылко, не особо умело, до неловко стукнувшихся друг о друга челюстей, по ходу обучаясь и подстраиваясь под изменяющийся темп. Это лишний раз давало понять, что он – первый и единственный, кого Леви подпустил к себе настолько близко. А сам творил что-то невероятное, вовлекая язык партнёра в рьяное боевое противостояние. Вспыхнувшая страсть всецело поглотила мысли. Так жадно и вожделенно до сего времени, казалось, никого не доводилось (да и не хотелось) целовать.
Они сделали лишь мимолётную паузу, когда весь запас кислорода перетёк в мозг. Эрвин не стал тратить секунды попусту: двинулся прикосновениями по этому прекрасному лицу, старательно зацеловывал уголки подрагивающих губ, подбородок и щёку с ссадиной, будто старался окончательно залечить её здесь и сейчас.
А затем искрившее безумство возобновилось. Пальцы одной руки вплелись в тёмные волосы, вырывая из груди обладателя прерывистый стон, пока Эрвин беззастенчиво наслаждался такой реакцией на свои действия.
Леви же чувствовал, как медленно тает. Как его одурманило, но отнюдь не от осевшего привкуса крепкого спиртного. Сам факт того, что сейчас его рот ласкает горячий язык, скользящий по нёбу и принадлежащий Эрвину, заставлял сердце то пропускать удар, то громыхать с удвоенной силой. Само понимание, что те самые губы сладостно терзают собственные, то самое тяжёлое дыхание он чувствует на своей коже и те самые пальцы перебирают пряди на его причёске, размывали любое благоразумие.
Но, едва удалось насильно вырвать себя из блаженного забытья, ум озарило далеко не самой положительной мыслью. Мыслью того самого сорта, которые были неподвластны самоконтролю. Предвестники саморазрушения. Знамения надвигающихся проблем.
Да, Эрвин, бесспорно, – воплощение идеала. Сдержан, интересен в общении, решителен, хорош собой. Настолько хорош, что грезилось наблюдать за ним каждую секунду и кутаться в его объятиях вечно. Хорош до дрожи и замирания духа. Он – тот оплот, тот островок, который подарит безмятежье в шторм, та почва под ногами, в которой Аккерман отчаянно нуждался слишком долго. И, к тому же, сделал для Леви невероятно много, даже больше дозволенного.
Но что сам Леви может сделать для него в ответ? Он – Ист-Эндовский оборванец с кипой призраков прошлого, до сих пор привносивший в жизнь Эрвина лишь проблемы. Сегодня тот подставил под удар себя и своих людей, чтобы помочь ему! Насколько высоки были риски? Сколько лишнего греха Эрвин взял на душу с поразительным, шокирующим смирением? Неужели под воздействием их диалогов понятия о ценности чужих жизней изменились? Но расправа с двадцатью тремя людьми, пусть даже редкостными ублюдками, – определённо пересечённая черта.
Нельзя запятнать и его, нельзя позволить скатиться в пропасть. Он не такой. Он лучше тебя.
Максимум, что было из доступного, так это беспрекословно исполнять приказы. Играть свою роль. В остальном же… Не было права просить, чтобы Эрвин всегда был рядом. Потому что каждый, кто был с Леви рядом, неизбежно огребал от жизни, точно по велению злого рока, безвозвратно менялся, уходил или встречал смерть. Может, Аккерманские размышления были всего лишь враньём себе? Эгоистичным предположением, что он может решать за всех? Возможно. Хотя, вероятнее, просто не хотелось настолько сильно привязываться к кому-то снова.
Но идею в конечном итоге постигло забвение. Привязался, и ещё как: до приятного покалывания кончиков пальцев, до большого удовольствия от нахождения вблизи, неистового желания стянуть все преграды к теплу чужой кожи со своих запястий и тянущего чувства в животе.
Тем не менее, его вдруг явившееся убеждение непреклонно талдычило:
Эрвин достоин большего, но точно не этого.
Леви зажмурился, словно ослеплённый нестерпимой болью, остервенело укусил Смита за нижнюю губу и резко отпрянул, пока тот замешкался. Ничего не сказал. Только лихорадочно попятился назад, отрицательно замотав головой. Нет, нет, и нет. Нужно уйти, срочно уйти, пока сердце не разорвалось от подкатившей горечи. Как вообще можно было такое допустить?!
«Ты заслуживаешь лучшего. От меня одни беды. Лучше бы для тебя это было не больше, чем пьяным развлечением. Пускай. Так будет проще».
— Леви! — Эрвин не успел сказать ровным счётом ничего перед тем, как Аккерман удалился, можно даже сказать сбежал, без объяснений, лязгнув дверной задвижкой. — Подожди…
В свои права сызнова вступила мучительная тишина, которая облепила стены кабинета, как волдыри, усеивающие тело при ветряной оспе. В стекло стучались порывы февральского ветра, оповещая о скором конце зимы. Не так он себе представлял финал сегодняшнего дня. Ничто из этого нельзя назвать триумфом или близко похожим на него. Сколько ещё раз он будет взлетать на вершину собственного принятия, а после падать в пропасть самого начала?
Отведённое на вседозволенность время утекло, как песок просочился сквозь пальцы. А вместе с ним и хрупкое чувство обретённого счастья превратилось в мелкое крошево.
Часы так и остались лежать в ящике стола. Тоска безутешно прохлопала Эрвина по плечу, когда он сел на своё привычное место в кожаном кресле, понуро склонив голову и на ощупь находя стакан. В оглушительном безмолвии раздалось лишь обессиленное:
— Проклятье.