-1- (2/2)

— Князь де Вальде приглашает герцогов Тьерсен и Наварр, графа Кератри, маркиза Шеро и коннетабля д'Арно в Зал Совета, — чётко произнёс я.

— Кр-р-р-а! — проскрежетал ворон.

— Прекрасно, — я вновь поднёс трубу к глазу и, делая вид, будто только что вспомнил, небрежно поинтересовался у Амальрика: — Кстати, как там шевалье Моро?

Ответить сразу Роберу помешал внезапно одолевший его приступ кашля. Дожидаясь, пока тот справится с неожиданным недугом, я перевёл трубу на внешнее кольцо стен и едва не подавился вслед за сенешалем. Потому что заметил возле одной из пушек очень хорошо знакомого мне человека в белом мундире княжеского телохранителя. Несмотря на заправленный за пояс пустой правый рукав, человек вполне бодро шагал по стене, то и дело перебрасываясь фразами с её защитниками. И я, пускай не мог слышать, что именно он говорил, был уверен — отвечали ему с весёлым смехом.

— Керриан! — В моём голосе звучала такая злость, что Амальрик не удержал недоуменный взгляд. — Шевалье Моро ко мне. Немедленно!

Птица взмахнула крыльями и, негромко звякнув металлическим оперением, поднялась в воздух.

***</p>

Последними словами матери, с которыми она передала мне Знак Правителя, были «Позаботься о Рёне», и для меня это сделало её смерть ещё горше.

После смерти мужа, который был старше её почти в два раза, вдовствующая княгиня Цецилия де Вальде, урождённая герцогиня де Шеро, становилась объектом сплетен с завидной регулярностью. Сначала она фактически оставила управление княжеством пятнадцатилетнему сыну, то есть мне. Потом — инкогнито отправилась путешествовать по городам и весям, захватив с собой лишь кучера (одновременно исполняющего обязанности телохранителя) и камеристку. Возмутительное безрассудство, если не знать, что в своё время мать готовилась надеть тёмно-синие одежды Хранительницы — и не надела лишь из-за политически выгодного замужества. Тем не менее толки в высшем свете всё не утихали, а когда до высокородных сплетников дошли слухи о новой любви её светлости и о том, что она усыновила маленького сына любовника, княгиню осудили решительно все. Впрочем, на матери это никак не отразилось — ей всегда были безразличны светские пересуды. Тогда же она вообще тихо жила где-то в деревенской глуши, воспитывала моего сводного брата и, думаю, чувствовала себя достаточно счастливой.

Я никогда не интересовался отцом Рёна — мне известно лишь, что он погиб, не прожив с новой семьёй и двух лет. Однако то, что мать его любила, всегда было для меня бесспорным. Ведь ради чего ещё она пожертвовала бы титулом и властью, если не ради настоящей любви? Точно так же как спустя четыре года после своего отъезда пожертвовала жизнью ради долга перед страной.

Чёрный мор принесли крысы, а распространили люди. Пока Ремесленники искали лекарство, владеющие Искусством лечили — и умирали сами. Не от мора, нет — они были неподвластны заразе. От истощения, потому что силу черпают не только из Источника, но и из себя. А вычерпав слишком много и быстро, умирают. Как моя мать.

Весть о её смерти я отправил с железным вороном, поэтому до сих пор не знаю, откуда Рён родом. Я вообще впервые увидел его на кладбище — высокого, худого и кажущегося неожиданно взрослым русоволосого одиннадцатилетку в небогатой, но опрятной одежде. За его спиной стояли верные слуги и спутники княгини де Вальде. Бывшая камеристка беззвучно рыдала, прижимая к губам ситцевый платок, старый телохранитель тоже то и дело промокал глаза рукавом. А мальчишка, которого они сопровождали, за всю прощальную церемонию не проронил ни слезинки, хотя и был бледнее, чем полотно его домотканой рубашки. Наверное, именно тогда я почувствовал к нему некоторое уважение, и, наверное, именно поэтому сделал церемониймейстеру едва заметный знак. В результате которого следующим после меня к пышно украшенному гробу подошёл прощаться не дядя Леопольд, а Рён, отчего по толпе гостей пробежал явственный шепоток. Однако мне было плевать на реакцию напыщенных ослов. Родной сын или нет, он был дорог матери, а значит, сейчас имел прав больше, чем все они вместе взятые. По этой же причине на поминальной тризне Рён сидел по правую руку от меня — и за всю трапезу едва прикоснулся к подаваемым блюдам. Я его понимал: мне тоже кусок в горло не лез, а лучшее арлезское отдавало уксусом. Но то, что простительно воспитанному в провинции мальчишке, непростительно светлейшему князю. Потому я ел и пил с обычной умеренностью, периодически бросая взгляды на столбики свечей в многочисленных канделябрах. Когда их высота уменьшилась чуть больше, чем наполовину, я поднялся со своего места. Заметив это, церемониймейстер тотчас же громко ударил посохом в пол, и шум голосов в пиршественной зале начал утихать. Я дождался полной тишины и, подняв кубок, сказал:

— Благородные нобили и прекрасные дамы! Я и мой брат, — на этой фразе гости шумно выдохнули, а мальчишка, доселе равнодушно изучавший кусок оленины в своей тарелке, вскинул на меня сухие блестящие глаза, — искренне признательны вам за то, что вы присоединились к проводам нашей матери. Да будет лёгким её путь через Источник!

«Да будет лёгким!» эхом понеслось над столами, и вверх взлетели десятки золотых кубков.

— Ни в чём себе не отказывайте! — я возвысил голос. — Княгиня Цецилия де Вальде заслужила пышную тризну. А нас с братом прошу извинить — бремя утраты всё-таки слишком тяжело.

С этими словами я вышел из-за стола, жестом велев Рёну следовать за мной. Мальчишка подскочил с излишней поспешностью, однако быстро взял себя в руки и вышел из залы уже размеренным, полным достоинства шагом. Как и полагалось моему почти что родственнику.