25 (2/2)
— Твои сломанные ребра не понимают намёков, Тайсун? — альфа надавил на лодыжку сильнее, смещая собственный вес чуть в сторону.
— ААААЙ! Сука! Дьявол! Черти тебя задери, Тилль! Ты чудовище! — выкрикнул мужчина, замахиваясь деревяшкой.
Люфте перехватил рукой орудие, выдергивая из ослабевающих пальцев прокурора.
— О да, Тайсун. Меня смущает Бес. Этот Бес в груди моей живёт и дышит! — прошипел альфа, нанося удар по плечами мужчины.
— Ааарг!
— До тебя доходит смысл моих слов только, когда я вбиваю его тебе через задницу?! — он окинул взглядом развороченную комнату: осколки были повсюду, но матрас нашёлся в левом углу практически не пострадавший от вандализма.
Тилль быстрым шагом сократил расстояние, сдернул с него простыню и, вернувшись к Апории, сгреб его за шкирки, как щенка, увернувшись от очередного удара. Да, бесспорно, состояние Тайсуна играло ему на руку, позволяя сломить и подчинить его.
Тилль вжал прокурора в матрас лицом вниз, сдернул болтающийся на шее галстук, игнорируя изуродованную и окровавленную рубашку так же, как и боль в руке. Петля галстука обхватила Тайсуна за шею, затягиваясь. Апория захрипел, цепляясь пальцами за ткань.
— Ты мой, Тайсун, — рычал мужчина, протискиваясь в анус. — Твоя жизнь разбилась вдребезги! Суд был сегодня! — толчок, рука тянет удавку из галстука на себя, контролируя. — У тебя отобрали сына! На твоё имя выписан ордер на арест! — толчок, хрип. — У тебя остался лишь Я! Твой еретик, Иуда, Мефистофель!
— Аангх! Ааах! Хххнг…
— Я познал любовь, Тайсун, в своей ереси! А ты?! — кричал, натягивая мужчину под корень альфа. — Ты не знаешь любви за своей верой! У тебя ничего не осталось! Только Я! Только Я… — Люфте выпустил из пальцев галстук и уронил голову между лопаток пленника, касаясь губами нарисованных голых сухих веток дерева, перехватывая пальцы Тайсуна. — Только Я…
— Архг… Аааахх…
Смысл слов доходил до Тайсуна с накатывающим постепенно ужасом. «Неправда», «Не может быть». Дихар… Это все сделал он, Тилль? Превратил его жизнь в Ад из-за собственной похоти?
— Ты разрушил мою жизнь! — выкрикнул прокурор Апория, задыхаясь, сопротивляясь, едва справляясь с проклятой головной болью, что словно на сковороде продолжала накалять его.
— Разрушил, — шепот в ухо и грубые, практически жестокие толчки. — Я изменил твою жизнь, вывел тебя из спячки…
— Ты убил пятнадцать человек! Ты меня убил! — охрипшим голосом.
— Еще нет.
«Ещё нет» — врезалось в воспаленное сознание. «Ещё нет»…
— Тайсун, — шепот. — Тайсун…
Насилие. Насилие лоббировало свои интересы на вверенной ему территории: убеждая, навязывая, запугивая. Лоббирование способно принимать любые формы и « насилие » лишь одна из многих, так же, как и Насилие не представляет собой абсолют, скорее вереницу зеркал, которые не уродуют даже трещины. Тилль… как часть отколовшегося куска от зеркала, не отражал правду, отрицая ее существование сеткой мелких трещин на гладкой поверхности.
— Тайсун, хочешь, я привезу Дихара? — Люфте, излившись, не вышел из растерзанного ануса прокурора, продолжая его вжимать в матрас, поглаживая пальцем покрытую щетиной щеку. — Я привезу тебе сына, Тайсун. Только скажи, что любишь меня, и я привезу Дихара. — Страшный смысл доходил до сознания пленника выведенными черной кистью узорами на белом полотне его спины: дерево будет выкорчевано с корнем. — Только скажи… Мы будем семьёй, мой обвинитель, мой Авель, мой неотесанный камень…
— Не… т-тронь, — прохрипел Апория. — Не… смей… — рычание попавшего в капкан зверя.
Люфте оскалился, опасно растягивая губы в улыбке, осознавая пропитавший голос Тайсуна страх. Дергающая боль в руке Тилля, плече и лопатке, испугавшись отпечатка безумной радости хозяина, отошла в тень, забитая адреналином, как морфином.
— Дихар… Дихар… — шептал Тилль, каждое слово вбивая в темечко гвоздём. — Будь послушным, Тайсун, и я не трону мальчонку.
Апория сцепил зубы, зажмурился до белых пятен перед глазами, ладони сжались в кулаки, слезы, предательские, беспомощные, впитались в матрас. Там, впереди, был выход, и ему нужно сделать все, чтоб свет наконец поглотил тьму, а он оказался на свободе.