Нерия Сурана. Часть седьмая (2/2)

– Кабан, ты за словами-то следи. И так мало разговариваешь, так ещё и тратишь своё небогатое красноречие на всякую чушь.

Кабан молчал и невозмутимо смотрел на Нерию, явно не намереный вступать в дискуссию. Нерию же душило негодование и пятидесятиградусный алкоголь, застрявший в горле. Она откашлялась, вытерла рукавом набежавшие слёзы, встала из-за стола и уселась на него прямо перед Кабаном.

– Если бы ты был знаком с усмирённым до того, как храмовники сотворили с ним… это, ты бы меня понял.

– Я и так тебя понял.

– Нет! – Нерия ткнула Кабану в грудь кулаком с зажатой в нём бутылкой, – если ты думаешь, что я похожа на усмирённую, то ты не понял ровным счётом нихера. Усмирение – это хуже, чем что бы то ни было. Хуже, чем смерть. Это бесконечная пытка, жертва которой не понимает, что её пытают.

– Я же сказал, похоже на тебя.

– Ничего подобного.

Кабан пожал плечами, встал и направился на кухню, проигнорировав Нерию, попытавшуюся пнуть его ногой на дорожку. Через минуту он вернулся, неся нож и блюдце.

– Кабан, давай не будем усугублять.

Он развернул полотенце и начал разрезать пирог. Вишнёвое варенье на лезвии только усилило ощущение, что в этом саду происходит кровавое убийство. Кабан положил кусок пирога на тарелку и подтолкнул её к Нерии.

– А чай? – Капризно уточнила она.

Спустя ещё минуту сверху на растопленную печь был водружён железный ковш с водой. Нерия взяла тарелку и принялась ковыряться в пироге. Тесто ломалось и крошилось в руках.

– Моего друга усмирили, – сообщила она, окончательно измазав руки в варенье, – я видела его после этого. В Круге уже были усмирённые, но это совсем не то. Одно дело, когда ты с детства видишь в коридорах башни какого-то мутного парня с монотонным голосом. Ты спрашиваешь: “Что это с ним?”. А тебе отвечают: “Он усмирённый”. И ты такая: “А, понятно”. Но когда ты видишь, как близкий человек, который ещё вчера о чём-то мечтал, чего-то хотел, кого-то хотел, пусть и не тебя, сегодня смотрит сквозь тебя, будто ему ничего в этой жизни не важно, ты понимаешь, что до этого тебе было нихера не понятно. Я спросила его: “Йован, ты знаешь, что Лили отправили в Эонар?”. А он ответил: “Мне жаль”. Йован, которому жаль, приложил бы все усилия, чтобы всё исправить. Этому Йовану не было жаль, он просто сказал то, что положено говорить в таких случаях, то, что от него хотят услышать. Разрыв связи с Тенью лишает мага не только магии. Он лишает его того, что делает его живым. Чувства и эмоции делают нас живыми, а усмирение забирает их у нас. Может быть, магия – это и есть чистая, концентрированная эмоция, воплощённая в действие, я не знаю. Знаю лишь, что без эмоций мы никто.

Со стороны кухонной двери раздались вялые аплодисменты. Нерия подняла голову и увидела на ступеньках Рафаэля, лениво хлопающего в ладоши.

– Очень проникновенная речь, Сурана. Особой убедительности ей добавляет то, что ты толкаешь её пьяная и без штанов.

– Не надо говорить со мной так, будто ты последние несколько часов провёл в штанах, моралист херов.

Рафаэль подошёл к столу и протянул руку мимо Нерии, беря бутылку.

– Ты всё это выпила?

– Да, – солгала Нерия, – ночь была длинная.

Рафаэль размахнулся и швырнул бутылку в стенку печки. Она врезалась в кирпичи и с громким звоном разлетелась на осколки, расплескав остатки бренди по стене и земле.

– Тебе не хватает эмоций, Сурана?

– На сегодня достаточно, пожалуй.

Рафаэль схватил её за запястье, сдёргивая со стола. Нерия отшатнулась и между ней и Рафаэлем в одно мгновение оказалась спина Кабана. Весь Кабан, если быть точнее, но перед нетрезвым взором Нерии предстала широченная спина.

– Думаешь, она нуждается в твоей защите, Кабан?

– Она – нет.

Нерия выскользнула из-за спины и быстрым, но неровным шагом устремилась на кухню. Рафаэль шёл за ней по пятам. Они миновали кухню, поднялись на лестнице и остановились возле её спальни.

– Что это было, Сурана?

– Ты мне скажи.

– У меня нет ни одного объяснения, почему я застал тебя голую и пьяную ночью в саду с Кабаном.

– А в чём, собственно, проблема? – Пьяно хихикнула Нерия и, качнувшись, схватилась за дверную ручку, – я что, с другом поболтать не могу?

– Подкатывает он к тебе очень по-дружески.

– Чья бы корова мычала, а? – Перестала смеяться Нерия, – ты-то, наверное, в дом престарелых на волонтёрские работы среди ночи попёрся. Особенно после того, как сообщил мне, что не склонен к моногамии.

– И ты сказала, что тебя это устраивает.

– А знаешь, что меня не устраивает, Раф? Лицемерие. Если ты можешь шарахаться по ночам неизвестно где, то я могу сидеть голая в саду.

– Но не с Кабаном же!

– Ругаетесь, голубки? – Дверь в спальню Паломы распахнулась и оттуда выглянула её хозяйка, страдальчески держась пальцами за виски.

– Отвали, Палома! – Огрызнулся Рафаэль.

– Не ори на неё! – Возмутилась Нерия. Рафаэль пихнул её в комнату, закрывая за собой дверь, и Нерия попятилась к кровати, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, – мне просто нужно было с кем-то поговорить! Я пошла к тебе, но тебя как всегда не было! Палома надралась, Хосе меня ненавидит, а из Кабана собеседник как из ведра с перегноем! Но это всё равно лучше, чем ничего!

– О чём ты хотела поговорить?

– Ни о чём.

Рафаэль приблизился к Нерии и провёл ладонью по её щеке, стирая слёзы. Нерия шмыгнула носом и уткнулась лицом ему в шею, чувствуя, как он проводит рукой по её волосам. Её гладят по голове, как она и хотела.

– Прости, – шепнул он ей на ухо, – прости, что меня не было. И за сцену в саду прости. Я просто увидел тебя и Кабана, и… заревновал.

– Тогда мне тоже стоит ревновать.

– Может и стоит, но… – он подцепил пальцами её подбородок, вынудив Нерию поднять голову, – Сурана, я люблю тебя. Тебя одну.

– Тогда зачем тебе остальные?

– Чтобы не заскучать, – пожал плечами Рафаэль, – чтобы всегда было, от кого вернуться к тебе. Я всегда к тебе вернусь. Сурана, ты моя семья. И Кабан тоже. Наверное, поэтому так психанул, глядя на вас вдвоём. Ощущение, будто мой брат пытается трахнуть мою девушку.

Нерия снова опустила голову, разглядывая деревянный пол, покрытый царапинами, заметными в рассветных лучах встающего за окном солнца. Рафаэль сказал, что они семья. А ей так нужна семья. Пусть даже такая поганая. Она сможет притворяться, что ей не больно, если это будет значить, что у неё есть дом. Не жаловаться, не роптать, ничего не чувствовать. Наверное, об этом говорил Кабан. Ну, или он просто дурак, который нихера не понимает.