С мечтами о прекрасном (2/2)
Последняя дрожит еще сильнее, срываясь на громкие рыдания и умоляя ее не трогать. Она стирает грязными ладонями бегущие слезы, жалобно взирает на блондина и просит отпустить. Адепт недоуменно оглядывается на ректора, и тот, нежно улыбаясь, подхватывает его подбородок, мокро целует, массируя чувствительную мочку уха.
— Чиминни, — ласково зовет брата Мин, поправляя у того выбившуюся светлую прядку, — тебе не стоит переживать, эта девушка не просто так здесь. Она ограбила одно из моих поместий, и убила несколько слуг, включая сына кухарки — маленького мальчика десяти лет. Она пыталась сбежать, и император передал ее лично мне, но ты голоден, поэтому это твоя добыча. — герцог вновь поворачивает к себе лицо Пака, вглядываясь в черные бездны глаз с сетью вздувшихся капилляров. — Я вижу, как тебе больно и знаю, что это такое. Эту девку все равно казнят, так что жизнь ты ей точно не спасешь, да и не думаю, что она этого заслуживает.
Адепт вновь обращает внимание на пленницу: та не выглядит как убийца, не выглядит, как человек, способный что-то украсть и отобрать, потому сделать шаг навстречу греху слишком тяжело. Слишком трудно ступить на дно, пасть ниц перед чернью, но Чимин делает это: медленной поступью приближается к девушке, склоняясь над перепуганным личиком и в следующую секунду вгрызается в шею, отрывая кусок плоти. Он слышит крик, нечеловеческий полный боли и страданий крик, но снова и снова рвет бледное тело на части, упиваясь текущей в самую глотку кровью, упиваясь этой болью, что приятно сводит с ума, радуясь, подобно Богу смерти чужому горю.
Юнги стоит поодаль, с нескрываемым интересом наблюдая за тем, как окрашиваются в алый обнаженные бедра брата, как пропитываются багровыми пятнами длинная белая рубашка и хлопковые носочки, едва достающие до щиколотки. На губах герцога расцветает улыбка: его мальчик поворачивается лицом, и теперь он может рассмотреть залитую кровью нижнюю его часть. Алые струи катятся по молочной шее, падают с подбородка на пол, и этот вид стоит казны нескольких империй.
Пак на ватных ногах подходит к брату: тот касается губами макушки, прежде чем скользнуть к мягкой щеке, собирая чужую кровь и пробуя ее на вкус. Мин жмется носом к вискам Чимина, слизывает багровые подтеки, влажно целует каждый сантиметр одуряюще пахнущей кожи и сладко выдыхает, чувствуя, что брат не вырывается: он стоит будто в трансе, не реагируя ни на что, в глазах его беспросветная тьма и кажется, он совсем не понимает, что происходит вокруг.
— Нам нужно возвращаться, Чиминни, — Юнги приобнимает брата за талию, уводя прочь. — Слугам здесь долго убирать.
***</p>
В следующее утро магистр встречает с сигарой в руках, стоя в столовой ректорского домика. За окном едва просыпается солнце, дует еще прохладный предрассветный ветер и начинают щебетать первые птицы. Герцог лениво опирается поясницей о кухонную тумбу, смотрит куда-то перед собой и думает о своем обещании Хосоку забыть Пака. Это кажется невозможным. Юнги не смог себя сдержать, когда увидел на брате чужие следы, не смог сдержать себя, когда тот сидел у его постели, искренне думая, что ему плохо. Мин не то чтобы слабак, но Чимин в нем будоражит слишком многое: его взгляды даже самые невинные заставляют все внутри сжаться, его голос — легкий и сладкий, подобно игристому вину, словно услада для ушей, весь он — одно сплошное желание, большая зависимость, от которой избавиться смерти подобно.
— Собираешься сбежать? — магистр сомкнув губы в тонкую полоску, наблюдает за сконфуженной фигурой адепта, позорно пытающегося ускользнуть.
— Даже не скажешь спасибо?
— Я не хотел ее убивать, и я не собираюсь тебя благодарить за то, от чего я теперь никогда не смогу отмыться.
Юнги неторопливо подходит к брату, наблюдая за нарастающим испугом отражающимся на смазливом личике, и сводит брови к переносице, стоит Паку беспомощно прижаться к стене. Мужчина выдергивает из чужих ладоней артефакторский плащ, бросая его на пол, и тянется к ширинке форменных брюк, расстегивает не без сопротивления пару пуговиц, скользя вдоль кромки белья. Чимин прерывисто дышит, хватает магистра за запястья, не позволяя зайти дальше, но последнего это лишь раззадоривает: Мин одергивает руки, впечатывается своими губами в губы напротив, целуя с напором и не стараясь скрыть собственное желание. Артефактор краснеет до кончиков ушей. Он с силой уворачивается от чужих ласк, больно ударяясь головой о стену и с раздражением шипит, когда длинные пальцы смыкаются на его плоти, медленно скользя вверх-вниз.
— Не трогай меня! — на глазах стынут злые слезы, которые блондин едва может сморгнуть, тело дрожит под чужими прикосновениями, сердце в груди бешено колотится, от страха, ненависти и… возбуждения. — Иди к чертовой Шрусбери, другим своим девкам, только ко мне не лезь!
— Да что ты к Анналисе прицепился?! — шипит Юнги, цепляя тонкий подбородок, — мы с ней давно не любовники.
— Мне это не интересно, я просто хочу, чтобы ты перестал приставать ко мне! Если тебе плевать, что мы братья, то хотя бы из самоуважения прекрати лезть ко мне в штаны, — шепчет Пак в самые губы брата, и чувствует, как активнее крепкая рука скользит вдоль его члена, отчего голос предательски дрожит срываясь на фальцет. — Я… я не люблю тебя. Я переспал с-с тобой, — пушистые ресницы трепещут и ноги наливаются свинцом, отчего адепту все тяжелее выражать собственные мысли, — потому что был уязвим… это было ошибкой, черт… — Чимин утыкается носом в крепкую грудь, чтобы не показывать своих слез, чтобы забыться хоть на миг, и не смотреть в глаза тому, от чьих рук так быстро кончил, несмотря на все сказанное.
Юнги вроде бы и рад: он слышит шумное дыхание у основания шеи, чувствует дрожь чужих бедер после оргазма — белесое семя на своем кулаке, но словно обухом топора по затылку, бьет «не люблю», стирая всякую улыбку с лица. Ему даже не хочется спрашивать про помолвку с Аяно которая не дает спать уже которую ночь, он просто молчит пытаясь собрать себя по частям, целует мочку уха, лишь бы не вцепиться в нее зубами, дабы не услышать крик и не ощутить чужую боль от коей легче все равно не станет.
— При этом, детка, — наконец, хрипло усмехается магистр, пусть и неискренне, — это твоя сперма, — он цепляет чужой подбородок, размазывая семя вдоль припухших губ, скользя к щекам. — Так что кому стоит позаботиться о самоуважении, так это тебе: ты слишком позорно течешь от моих рук.
Чимин ничего не говорит. Он, не поднимая глаз, сглатывает накатившие слезы, судорожно застегивает ширинку и вытирает рукавом рубашки рот, совершенно не обращая внимания на стоящего вплотную Юнги. Последний поднимает с пола плащ и надевает его на брата, которому этот жест явно неприятен, после — большим пальцем стирает остатки спермы с губ, наконец открывая дверь. И блондин стыдливо сбегает, старается стереть из памяти недавние события, которые, как обычно отпечатаются там навсегда.
***</p>
Чонгук уныло разглядывает иллюзорную полосу препятствий. Та состоит из разлома, на дне которого бурлит лава, болота с кучей умертвий и щупалец и непроходимых терновых лесов, которые к тому же оказываются живыми. Некромант надеется, что учеба и нагрузки могут его отвлечь, и продолжает безрадостно смотреть вперед, стараясь не думать о том, что осталось за стенами его дворца. Дальше за терновыми путами располагаются вполне себе настоящая поднятая преподавателем боевая нежить в виде орка, драугра — скелета старика с рогатым шлемом в костлявой руке и демилича. От вида последнего замирают все адепты, разглядывая парящий в небе череп с артефактами, вбитыми в маску. В этот миг расслабленной походкой по полигону проходит ректор, останавливаясь около кучки нерадивых некромантов.
— Темных дней вам, адепты. Как вы видите сегодня мой предмет «физической и магической культуры» приобретает немного непривычный формат. Ранее в четвертой полосе препятствий, проверяя выполнение домашнего задания, я всегда выставлял лишь изученную вами нежить, теперь мне необходимо знать, на что вы способны в ситуациях, выходящих из привычных рамок.
Чон усиленно делает вид, что прекрасно слышит магистра, но в самом деле лишь прожигает дыру на его лице, вслушиваясь в перешептывания других адептов, стоящих поодаль. Гук для них убийца — гребаное чудовище, уничтожившее любимого, и принц с ними согласен. Он действительно гад, и вправду не достоин жить, однако рядом стоит Намджун — единственный человек, поддерживающий его в трудную минуту, и Чонгук готов себе поклясться, что просто так он не опустит руки.
Юнги в этот момент тоже себе кое-что обещает: вновь поговорить с Хосоком, выпить бутылочку коньяка и разорвать всякие отношения с младшим братом, который засел слишком глубоко внутри. Мин прикрывает веки, вдыхая морозный воздух и уже более трезво смотрит на учеников, вызывая первым на полосу Чонгука.
— Итак, по поводу самой полосы: никакой магии, только твоя физическая сила, Чонгук, но это ты и сам знаешь. С двумя умертвиями ты должен разбираться по принципу, о котором я рассказывал на прошлых лекциях, и который ты изучал самостоятельно, третья нежить… Ты можешь использовать все что угодно, но будь аккуратен, демилич — очень сильное умертвие, и если ты решишь с ним бороться, то при плохом исходе хотя бы должен будешь мне выиграть пару секунд, прежде чем я смогу обезвредить его.
— Я понял вас, магистр.
Чон ерошит волосы, покрепче сжимает в руках меч и несется к обрыву, перепрыгивая через него без каких-то особых усилий. Капля лавы едва задевает мантию, но некромант этого не замечает, приближаясь к болоту: оттуда отвратительно пахнет, и густое облако тумана не позволяет видеть дальше собственного носа, но принц ступает в едва бурлящую жижу, сразу же ощущая, как ноги оплетают противные липкие щупальца. Гук взмахивает лезвием, отсекая их одним точным ударом и движется вперед, в следующий миг отрубая голову воющему умертвию.
Из дымки вырисовывается чей-то силуэт, а после адепт осознает, что к нему медленно ползет нежить клацая сгнившей пастью с пожелтевшими зубами. Чонгук стискивает рукоять меча и нападает первым, отрезая умертвию голову и наконец выбираясь из зловонного болота. Там впереди уже тянут свои покрытые шипами ветви терновые кусты, но взгляд падает не на них: в самой чаще их стоит Тэхен в красивом венке из лилий, белой развевающейся на ветру рубашке и таких же брюках из шелка. Кронпринц смеется, глядя на Чона, что-то тихо шепчет и убегает куда-то вдаль, словно прячась.
Гук понимает: это наваждение, это слабость и игры воспаленного сознания, но он все равно плюет на технику безопасности, на крики адептов и предупреждения магистра, бросая меч и несясь за улыбающимся Кимом. Чон не обращает внимания на ладони, залитые кровью, выдирая колючие ветви, он видит лишь лицо его мальчика, лицо которое он хочет целовать, потому бежит вперед, не понимая, что находится в ловушке. Чары рассеиваются вместе толстым копьем, пронзающим грудь и каплями крови, окропившими впалые щеки.
Чонгук падает на спину от прошивающей боли, но потихоньку приходит себя под гневный взгляд магистра.
— Радуйся, что я успел выставить проекцию перед настоящим умертвием, и поэтому ты терпишь иллюзорную боль. Это будет для тебя уроком, потому что я разочарован хуже некуда. — Юнги наблюдает за тем, как рассеивается копье и вместе с ним расслабляется лицо адепта. — Эту неделю ты будешь чистить склепы, а на следующей — кормить драконов и убирать за ними.
— Магистр…
— Никаких возражений, адепт Чон. Как друг вашей семьи я искренне соболезную твоей утрате, но как ректор «Высшей Академии магии» я говорю, что мне плевать, — герцог с непроницаемым лицом оглядывает Чонгука. — Смерть твоей подстилки — твоя проблема, так что будь добр, оставляй эту проблему в комнате общежития, потому что иллюзию от демилича для тебя видели все. И все видели, что ты сорвался. Там среди кучки адептов мог затесаться твой враг, который видит твою слабость, и для которого она послужит внушительной силой. Не забывай, Чонгук, сражения не всегда буду тренировочными, а соперники — иллюзорными.
— Я понял вас, магистр.