XVI (1/2)
Эдгар пахал за десятерых, исписывая бедный листок до тех пор, пока он не начинал рваться под острием пера. Одна из немногих рубашек давно испачкалась чернилами, а пиджак пропах потом от его усиленной работы. За один присест он умудрялся работать сразу над несколькими произведениями, к тому же, очень удачно — результаты превосходили все его безнадежные ожидания. Юноша решил выбрать такой метод написания глав, так как посчитал, что лучше всего понемножку, но в разных областях, если можно так выразиться. Если он внезапно умрёт от болезни или несчастного случая вроде «выбора», поэт оставит после себя богатое наследство из стихотворений, сценок и поэм, которые будут радовать и вдохновлять узников особняка ещё долгое время. Возможно, кто-то из них выберется отсюда и издаст его наработки в Лондоне, готовые и идеально выглаженные под его надзором. Он мечтал получить признание хотя бы посмертно. Матушка будет им гордиться, он получит много денег и оплатит лечение в лучшей клинике Европы, а потом, станет известным поэтом, про которого будут помнить ещё через много-много веков, как Шекспира, например. Но пока нет ни просторной больничной палаты, ни поклонников, воющих под окном великого творца. Есть лишь эта маленькая, пыльная каморка и куча резвящихся внизу детишек…
Когда он дописал вторую главу поэмы «Эбигейл» (она вышла на целых двадцать шесть страниц!), упомрачительный результат, и юноша пробегал по тексту разбухшими глазами, поглощая строки так, будто это был плотный английский завтрак. Его сознание окутало облако из восхищения, перемешанного с ноткой самолюбия, да такого, что он смело сравнивал себя с Богом, да простит мальца Всевышний за такие богомерзкие заявления! Впервые за долгое время улыбнувшись, Бронте откинулся на спинку кресла, с облегчением вздохнув. По его телу прошлись мурашки, мышцы давно ослабели и выли от усталости, но эта усталость была такой приятной, ведь именно в ней проявлялось приятное послевкусие от проделанной работы. Вдохновение из него хлынуло, будто из фонтана, и будь он сверхчеловеком, возможно, написал бы гораздо больше. Сейчас же он обдумывал сюжеты будущих произведений, дотошно расписывая любые детали. От такого умственного напряжения любая голова немедля взорвалась бы, обрекая поэта на неприятный подарок вроде творческого выгорания, но Эдгар был не от мира сего, болезненный юноша не уставал, напротив, он будто набирался энергии от письма, тренируя руки гораздо эффективней любых упражнений. Эх, если бы не природа, против которой не попрешь, Бронте продолжил писать и писать, не жалея ни времени, ни сил.
Юноша тряс руку, будто надеясь на то, что таким способом вернёт её к жизни. Усталое, неумытое лицо освещали лучи солнца, которые тут же заставили набухшие глаза сомкнуться от боли. Чёрт, эта Эмили вновь настежь раскрыла шторы, позволив солнцу столь бессовестно врываться в его обитель! Нет уж, темноту Бронте любил гораздо больше глупого света. Поэт тут же бросился к окну и сделал своё дело, усевшись за письменный стол.
— Ну же, миленькая моя, приди в себя! — взывал Эдгар, мучая бедную и уставшую руку, мышечные волокна которой уже давно отрафировались от механической работы.
Молчание. Рука не может говорить, так с чего бы ему начинать с ней разговор? Один знакомый однажды сказал, что все люди, так или иначе связанные с писательством, психически неуравновешены. Более того, опасны для общества! Они постоянно витают в своих фантазиях, не видят ничего вокруг, развращают юные умы «великим искусством» — таково было мнение мужчины в возрасте, который явно был недоволен собственной жизнью.
«Будто в той же самой Библии не хватало грязи и жестокости.» — заключил про себя Бронте, рассматривая до дыр готовый, уже исправленный вариант нового спектакля, который обещал стать новым культом для выживших узников. Он дал себе слово, что будет ставить свой шедевр хотя бы раз в неделю, так, приятная воскресная традиция, всё равно в пыльном и душном особняке нечем заниматься весенними вечерами. К слову о них, Эдгар даже забыл, какое сейчас время года. Может, май уже давно закончился, а может, уже идёт жаркий июль, распустивший собственные прелести к середине своего существования. Он точно не знал, но слава Богу, что год, в котором он жил на данный момент, не выветрился из головы. Кажется, это был 1872 год, да, именно он. Ему уже пятнадцать лет, идут годы, меняется и его внутренняя сущность, внешней наружности он придавал не слишком много значения, так как её считал всего-лишь скорлупкой, под которой находится сочнейший орех. Суть предельно понятна: внешность всегда играет далеко не первостепенное значение.
Когда к нему наконец пришли силы, либо проклятые, либо благословенные самими небесами, Эдгар обмакнул кончик пера в чернила, выведя на титульном листе новой сценки «весна-лето 1871 года» и был таков. К несчастью, Бронте от невнимательности и истощенности организма пролил пару капель на бумагу, кап-кап, и на ней оказалась некрасивого вида клякса, которая будто поглотила титульное название наполовину. Эдгар еле сдержал выступившую слезу, беспомощно вздохнув. Придётся переписывать, и с этим ничего не поделаешь. Иногда ему приходилось с нуля восстанавливать масштабные романы, наработки которых однажды послужили для отопления печи соседских детей — мать случайно перепутала его революционное чтиво с простым мусором! Посчитала, что это его прошлые черновики, никак не связные между собой. Эдгар ещё долго оправлялся от этой потери и ему казалось, что эта новость задела его гораздо больше, чем смерть отца. К вымышленным героям он испытывал гораздо больше симпатии, нежели к реальным людям. Такова была его доля писателя.
Послышалось, как кто-то постучал в дверь. Эдгар сразу же узнал эту характерную манеру постукивания — так делала только его ненаглядная Эмили. Протянув «войдите», он перевёл взгляд на вошедшую внутрь медсестру с озабоченным выражением лица. Выглядела она так, будто застала какую-то несусветную чепуху вроде говорящих камней или летающих рыб, честно, Эдгар от всей этой неловкой атмосферы даже не удосужился достойное сравнение придумать. Она застыла как вкопанная, и её русые волнистые волосы как обычно, были зачёсаны назад. Он редко видел хвостик, собранный сзади, от того казалось, что у неё неприлично короткая прическа для леди.
— Эдгар, ты опять весь день писал стихи? Выглядишь, как живой труп… — пролепетала медсестра, пожирая взглядом бледное лицо поэта и бессовестно заглядывая прямо к нему в душу.
— Но я живой. И далеко не труп. — тут же ответил Эдгар, пытаясь справиться с наездами Шервуд.
— Ты точно хорошо спишь, ешь и пьёшь? — вновь спросила она, назойливо проявляя материнскую заботу.
Эдгар послушно кивнул, явно сожалея о маленькой, но вредной для его здоровья лжи. Даже миссис Бронте не была такой… черезчур опекающей, как эта юная особа. Да пока придумаешь ответ на её каверзные вопросы, давно состаришься! Иногда Эдгар нервно покашливал, изображая некий дискомфорт, но кажется, что это только злило медсестру ещё сильнее. Но она даже не вскипала от злости, наоборот, становилась до жути доброй, улыбалась, шутила, нежными движениями пыталась устранить ситуацию, однако Эдгар в глубине души знал, что именно такие люди представляют из себя опасную, неконтролируемую смесь, прикрытой показной «дружелюбностью». Именно таких людей поэт боялся больше всех — безразличных к чужим проявлениям злобы и негативных эмоций.
Она насвистывала песенку, собрав все наработки в одну большую стопку. Эдгар хотел уже побежать за ней и остановить наглую воровку, но внезапно разразившийся кашель, неприятный и болезненный: отложил его великие планы. Спустя несколько минут Эмили вернулась, нагло улыбаясь и вытряхивая ручки будто после пыльной и нудной работенки. Да как она смеет так вести себя после столь ужасного акта вандализма! Бессовестная девчушка, не знающая правил приличия.
— Я избавилась от главного фактора, причиняющего тебе один лишь вред. Хорошенько отлежись в постели, я принесу тебе полдник и ужин в постель. Будь послушным мальчиком. — напоследок бросила медсестра, выбежав из комнаты. Несмотря на всю торопливость, она не забыла закрыть дверь вплотную, наверное, это единственное хорошее её качество, она была обойти из немногих, кто ценил тишину и порядок в особняке.
Эдгар снова оказался в тёплой, но бездушной и пустой постели, один-одинёшенек, ведь у него забрали самое главное — способность свободно творить. Он не знал, чем коротать эти скучные и нудные деньки в особняке, не знал, чем занять подвижные руки. На глазах уже выступали слёзы, юноша обожал плакать в одиночестве, хотя и презирал себя за акт слабости и беспомощности. На холодном лице появился пот, и он задрожал от страха. В голову полезли неприятные мыслишки, но это было только начало… Хотелось бродить по всей комнате, круша всё вокруг или прибегнуть к самому радикальному варианту — самоубийство путём выхода из окна. Иногда воображение юноши рисовало действительно страшные картины, и он никак не мог от этого отделаться. Он мечтал оказаться книжным героем, судьба которого зависит лишь от решения автора. Пускай эта судьба и не окажется хорошей, но по крайней мере, она будет интересной и захватывающей. С каждым днём, проведённом в заточении ему казалось, что он попал ни в рай, ни даже в ад, а в книгу, ведь все происходящее выглядело до жути карикатурно в глазах юного поэта. Хотя может, всё дело в его богатой и бурной фантазии, кипящей от ярких образов и сцен.
— Я не могу быть хорошим мальчиком, Эмили. Я безнадежный поэт. — прошептал Эдгар, прижав мокрую от слез щеку к холодной подушке.
Его признание услышали лишь стены, покрытые многолетней пылью и старушачьими обоями. Нет, окружающее его пространство не было настроено враждебно против хозяина обители, напротив, они снисходительно молчали, не подавая признаков жизни. Нет ни назойливого солнца, ни громких криков, наконец дети угомонились и перестали шуметь внизу. Возможно, вскоре они переберутся наверх и продолжат разводить гам там, но это маловероятно и к тому же, не так уж и важно. Гораздо важнее осознавать то, что Бронте чувствовал себя очень паршиво, свободное время без творческой работы казалось пыткой.
Протухший, душный воздух никак не освежал его тревожное сознание, напротив, лишь усугублял и без того плачевное положение. Поэт попытался заснуть, укрывшись тёплым одеялом. На улице была жарень, но юноша предпочитал приобнимать что-то во сне — так он быстрее успокаивался. Тревога снялась сама собой, и тяжёлые глаза сомкнулись, погрузив Эдгара в долгожданный сон. Он обязательно проснётся свежим и однохнувшим, он станет совершенно другим человеком!
***</p>
Неторопливые шажки Эдит на третьем этаже еле были слышны внизу, даже несмотря на то, как изредка скрипели половицы под её небольшим весом. Она нечасто сюда заглядывала, ведь не находила в этой части дома ничего интересного, да и в ней редко можно было встретить кого-то. Все предпочитали первый и вторые этажи, вон там всегда кипела жизнь, бурля через край.
Дочь пекаря дотронулась до двери библиотеки так же трепетно, как и в первый раз. Она надавила на дубовую поверхность и наконец оказалась внутри, застав тёплую и уютную атмосферу старой библиотеки: вокруг пахло книгами и выпечкой, хотя второе сравнение было выдуманным и жутко притянутым за уши. Полки освещал свет керосиновых ламп, покоящихся на столике, а в углу, прижавшись к стене, сидела Анна в окружении десятков книг, справочников, атласов и энциклопедий. Она была полностью вовлечена в процесс и бормотала себе что-то под нос, смачивая страницы слюной и переворачивая их спустя нескольких минут прочтения. Материала было много, он был громоздким и тяжёлым по объёму, и даже взрослый человек не выдержал бы такого количества информации, но Верн была любопытной девочкой: она обожала испытания и всегда старалась не жалеть собственных сил ради любимого занятия — путешественница была твёрдо убеждена, что в будущем двинется вперёд в этом направлении.
Пускай верит дальше.
— Как поживаешь, Анна? — спросила Эдит так, будто не видела Верн долгие годы.
Рыжеволосая исследовательница промолчала. Сначала Бейкер подумала, что собеседница проигнорировала её, но когда девочка взглянула на Эдит через стёкла толстых очков и нервно хихикнула, дочь пекаря наконец поверила в реальность происходящего.