Волнующий опыт (1/2)

США, Нью-Йорк

Молчание затягивается, и в голову сразу начинают лезть разные мысли. Возможно, она неверно истолковала его знаки, порой проявляемые в пылу страсти, от которых она, как и сама её природа, так настойчиво бежала, уклоняясь, нарочито игнорируя… Возможно, им следовало…

— Вик, — поëрзав, она обхватывает плечи, прикрывая наготу, — нам прежде следовало обсудить, возможно…

— Возможно… — его ответ отдаëтся странно бесцветным эхом.

Вампир аккуратно, даже, пожалуй, педантично, убирает коробку на прикроватную тумбочку, поднимается. Неторопливо обходит кровать, приближаясь к ней. Опускается, но не на постель, а на колени рядом. Мия прикусывает нижнюю губу, ещё сладко зудящую памятью его поцелуев.

— Иди ко мне, — негромко приглашает он.

Девушка послушно подвигается к краю, подбирая под себя ногу.

— Ближе, Мия, — в низко рокочущем полушëпоте звучат требовательные нотки.

И не дожидаясь, пока его настоятельная просьба будет удовлетворена, сам, подхватывая под бëдра, рывком притягивает её к себе. Удерживая равновесие, Мия падает на локти, приподнимается и оказывается ближе. Настолько, как нужно ему. Так, что вынужденно разведëнные бëдра не препятствуют грубоватому трению ткани брюк о чувствительную, слишком нежную кожу. В том, что он сейчас полностью одет, а она полностью обнажена, есть что-то постыдно неправильное, но, определëнно, волнующее. Не только её. Его желание она ощущает даже очень явственно (и своё, томительно сковывающее низ живота, медленным жаром растекающееся по венам). И его контроль. И не отстраняется, ногами обхватывая его ягодицы, чтобы стать ещё ближе. Как нужно ей. И ясные, как гладь горного озера, глаза темнеют, напитываясь его темнотой…

— Вик, я… — пальцы её, нетерпеливо поцарапывая бледную кожу, ласкают его шею, незаметно расправляясь с пуговицей на вороте рубашки. — Ты же видишь…

Почти умоляюще Мия тянется к его губам, и он склоняется, но не даëт ей желаемого, не касается. Так мучительно близко…

— Я вижу твоё старательное стремление принести удовольствие мне, — прохладный захват надëжно сковывает её запястья, обездвиживая, подчиняя…

Но сегодня она не станет противиться, не застрянет на месте, она сделает шаг…

— Не только, — чуть прищуриваясь, но не отводя глаз, чтобы он видел. — Я хочу этого. Сама. А ты…

Что-то падает на постель рядом, но он не позволяет смотреть, перехватывая её подбородок, ни на что, кроме.

— Я исполню обещание.

И Мия смотрит на него. На непринуждённо острые движения пальцев, отпустивших её и распускающих тугую петлю галстука. Смотрит, как плотный, прохладный чëрный шëлк, скользя, соблазнительно небрежно ерошит смоль волос — коснуться самой, зарыться… Запястья вздрагивают в привычном стремлении к нему, к противоборству, желанию свободы, но, покоряясь его воле и иному её желанию, затихают.

— Знала бы ты, — Виктор отпускает её руки, оставляя в ладонях кроткий, почти целомудренный поцелуй, но теперь ладони её горят… — как волнует меня то, что я в тебе сейчас слышу, девочка моя.

Она знает. Она тоже слышит его, много отчëтливее, чем саму себя. И потому произносит:

— Я готова идти дальше, Вик.

— В таком случае, — он тянется за чем-то, другой рукой вновь удерживая её подбородок, — и тотчас разгорячëнной кожи живота касается что-то прохладное, грубее, шершавее его пальцев, — я готов, — касание остаëтся, но вместе с тем медленно поднимается, с предельной точностью повторяет сбившимся дыханием пульсирующее сечение рëбер, скользит между грудей, к ключице, обвивает шею… её подарок, — вести тебя, милая.

Верëвка остаётся с ней, проводом под напряжением, и его руки замыкают цепь, смыкаясь на её шее. Страстно, порывисто и… бережно. Любовно оглаживают плечи, спускаются к грудям, вдавливая, скользя по ним всей поверхностью ладоней. Тело её искрит… и остаëтся неподвижным. Чего ей это стоит? Он знает, испытывая пределы, кожей ладоней читая упругую податливость её тела, узнает подкожно, чует собой. Мия сдавленно стонет: до болезненности сдержанной ласки мало! Соски, твердея, заостряются, тоскуя по ускользающей прохладе его пальцев, томясь от близости и недоговоренности прикосновений. Дышать становится больно, кислород в лёгких воспламеняется, выжигая грудную клетку, всё под прутьями рëбер, и пламя это покорно рукам, обрамляющим пылающее тело. И вслед за ними движется вниз, к животу, к напряжëнным до судорог мыщцам ног, заключивших его в плотное кольцо. Твëрдо, уверенно, властно руки разводят её бëдра шире, размыкая кольцо, и Мия не справляется, подаётся к нему, чтобы удержать.

— Виктор…

И попадает в шëлковый аркан, мгновенно стягивающий её запястья.

— Тише, девочка. Я никуда не ухожу. И спешка нам ни к чему, — шепчет он, лаская дыханием уголок раскрытых неутолëнной жаждой губ.

Влажная прохлада задевает её подбородок, опаляет шею, ключицы, замирает у груди, заставляя дышать чаще.

Грудь её наливается тяжестью, ноет предощущением близости, но Виктор сдерживается и держит её. Держит, обездвижив руки, намотав галстук на кулак. И Мия, не в силах больше сносить эту дразнящую пытку, падает навзничь, роняя его на себя.

— Нетерпеливая, — вампир, будто предугадав её манëвр, упреждает падение, упираясь коленом в край постели, бережно ловит, удерживая её между лопаток и, словно хрупкую драгоценность укладывает на кровать. — Искушающая…

— Жестоко, Виктор, — жалобно обвиняет она, делая слабую попытку освободиться.

— Исполнять обещания? — невинно интересуется он, щекоча дыханием и растрепавшимися волосами кожу чуть ниже пупка.

Короткие, внимательные поцелуи то кружат на месте, то опускаются ниже, попадая в такт обезумевшему сердцу. Её запястья всё ещё обездвижены и прикованы к его руке. Потому в её затуманившемся сознании мелькает мысль, что невозможно… То, как Виктор касается её, кажется, повсюду, легко, лишь разжигая желание большего: обрисовывает очертания груди — и следом же краешками ногтей задевает внутреннюю поверхность бëдер, словно невзначай притрагиваясь к сокровенному. Поцелуи уходят ниже, становятся требовательнее. Мия с готовностью раскрывается ему навстречу, и, когда язык и губы вампира достигают её естества, первый же импульс пронзает тело насквозь. Но Виктор не намерен торопиться, и ласки его, томительно неспешные, вовсе не сулят быстрого освобождения. Прохладный, чуть шершавый язык умело подводит к краю, порхающе играя у входа, нежно собирая вкус, аромат её вожделения, кружит у самого средоточия, вновь и вновь обходя, взвинчивая жажду до невыносимого. Пустота внутри требует быть заполненной, расходясь настойчивой пульсацией, Мия жалобно поскуливает, сдавливая локтями болезненно ноющую грудь, бессознательно задевая беспомощными пальцами верëвку-напоминание и зло отбрасывая, извиваясь всем телом в беспомощных попытках достичь его, подвести ближе… И вампир сжаливается, отпуская связанные запястья. Подхватывая под ягодицы, держит на весу, вторгаясь пальцами в истекающее соками лоно, жаждущее, зовущее иного вторжения. Мия выгибается, замирая в его руках, запрокидывая голову, и Виктора пронзает настоящее откровение момента, его первозданная искренность, красота. Не в силах долее противостоять ей, он продолжает движения, в унисон пульсации её тела, смыкает губы, прикусывая… Ощущает, как жадно, сладко она сжимает его пальцы. Как вздрагивает в любовной судороге доверенное ему тело. И затихает в его руках.

Он опускает её любуясь. Как прекрасна она. Как совершенна. Как лениво-грациозны её полные истомы движения, как пленительна мимолëтная дрожь ресниц, как отблески свечей играют в красном золоте волнистых локонов, как пламя страсти распускается тающим румянцем на коже. Как неодолимо влечёт к себе её кожа… И он, не противясь искушению, ложится рядом, собирая подушечками пальцев удивительное её сияние — мрамора античных изваяний в лучах вечерней зари — сияние их любви… Любви, которой ещё пóлно её тело, призывно, едва ощутимой дрожью, россыпью мурашек, отвечающее на тихую, невинную его ласку. Малой искры — и пламя вспыхнет вновь… И её каприз, укрощëнной змеëй только задремавший, не испитый, не исполненный…

Виктор ослабляет петлю на её запястьях, высвобождая руки, покрывая красные следы поцелуями. Трогает, нет, сминает пунцовые губы, сладкие — томлением, желанием, кровью… Кровь…

— Вик… — Мия встревоженно открывает глаза, не потому, что он резко отстраняется, нет, Виктор отступает плавно, но она слышит его, то, что в нём: вампир не успевает закрыться. — Это не ты, — она осторожно пробует лопнувшую на сухой губе ранку языком, понимая, — не из-за тебя. Просто…

— Всё хорошо, милая, — он успокаивающе касается её лица, вот только то, что она чувствует, так непохоже… — Ты, должно быть, хочешь пить. Я скоро вернусь.

И уходит.

А Мия остаëтся. Какое-то время просто лежит, осознавая, приходя в себя, но потом это положение для тела становится не то, чтобы некомфортным, а, наверное… глупым. Глупо, именно!.. Поднимаясь, зло сдëргивает с шеи верëвку (всё должно было случиться не так!):

— Как же глупо!.. Глупо!.. Боже, идиотка!..

Стенания не имеют никакого смысла, и злость, и обида. Она это понимает. Нужно успокоиться. Виктор прав. Ей нужно попить воды и успокоиться. А после поговорить с ним. Хотя вообще-то именно с этого и стоило начать. Просто сесть и поговорить, и уже после… Губа снова начинает кровить: Мия неосознанно закусывает её. Разворошив содержимое ящичка тумбочки, девушка находит салфетки, выдëргивает одну, садится на кровать, вытирая кровь, и фыркает, случайно нащупывая злосчастную верёвку:

— Волнующий опыт. Главное, своевременный… Что ж…

Ждать его здесь? Ироничным взглядом она обводит догорающие свечи — ответ очевиден. И Мия, набрасывая шёлковый пеньюар, идёт к двери, чтобы, распахнув её, уткнуться в его грудь и услышать бархатное:

— Очевидно, я и твоё терпение едва не разминулись.

— Что-то не так? — находит, что спросить она, глупейшее из возможного: когда у них вообще что-то было так.

— Ничего серьëзного. Артур, — поясняет он, успокаивающе приобнимая её, и замечает кривящееся подобие улыбки: действительно, составляющие его фразы напоминают неудачный парадокс, но не в этот раз. — Ты куда-то собиралась?

— Угу, — подняв голову, Мия замечает в его руках бокал с водой, — но, похоже, решение нашло меня само… И да, я знаю про древнекитайского детектива, — предупреждает следующую реплику, прочитывая её в тепло улыбающейся черноте глаз, — можешь не напоминать, — забирает у него бокал, делает глоток, — наши с ним методы обретут идентичность, видимо, когда я стану настолько же древней. Нам нужно поговорить.

— Конечно, — просто соглашается вампир, заводя её обратно в спальню.

Оказывается не так просто. Мия в молчании усаживается на кровать, вцепляясь в бокал, как в волшебный артефакт, который непременно облечëт её мысли в самые правильные слова. Странно, что этого не происходит. Виктор опускается рядом.

— Так о чëм ты хотела поговорить?

Она неопределённо поводит плечами. Виктор берëт её руку, раскрывает пальцы. Вот и волшебный артефакт — сбитая в плотный ком салфетка, испачканная её кровью.

— Да.

— В таком случае начать следует мне. Скажу прямо: я серьёзно обеспокоен.

— Я понимаю, но и прошлый раз…

— Уверен, не совсем. Прежде чем ты подберëшь слова и интонации, чтобы щадить меня, я поясню. Прошлый раз, вернее, прошлые разы… имели под собой вескую причину — голод. Здесь же всё иначе. Я не понимаю, что спровоцировало срыв. Не понимая причин явления, невозможно найти способ борьбы с ним, невозможно определить, не повторится ли подобное вновь и когда повторится. Невозможно его контролировать.

— Вик…

— Это не означает, что я собираюсь тебя избегать. Но я собираюсь найти ответы на свои вопросы. Твоя безопасность рядом со мной — вот что меня беспокоит. Сейчас, — он разворачивает салфетку, — я контролирую себя абсолютно. Я хочу, чтобы ты знала.

— Но я тоже хочу, чтобы ты знал, Виктор. Потому что ты тоже не совсем понимаешь. Я отдаю себе отчёт в том, кто рядом со мной. Даже не рядом уже… Ты со мной. Я понимаю риски. Я буду готова к возможности повторения того, что произошло. Но, что бы ни случилось, я знаю: то, что ты чувствуешь ко мне, то, что чувствую я, — сильнее, вернее любых инстинктов. Я верю тебе, я знаю тебя, Виктор.

Он отводит взгляд, пряча глаза за плотным сумраком ресниц, находит чёрную верëвку. Почему в его руках она выглядит настолько иначе… Так естественно и так… Дыхание её учащается, а во рту вновь пересыхает, но о бокале с водой не думается вовсе…

— Тот самый самоотверженный акт веры?

Больно. Потому что без брони, без защиты, потому что он, сразу, под дых. И почти так же, как и больно, почти следом — ясно: он о себе, на себя. Вот только не легче не становится. И руки заняты. Хотя теперь, возможно, чем-то полезным. Мия отпивает — смыть, проглотить эту горечь.

— И да, и нет, — выходит на удивление без надрыва, продолжить бы в том же духе. — Да, это доверие, знак, своего рода… Нет — я хотела испытать себя… с тобой…

Ответом ей — тишина. Но между ними столькое случалось, происходило, обживалось именно в тишине… И сейчас происходит. Он возвращает ей взгляд:

— Нам действительно следовало обсудить заблаговременно, — официально прохладный тон вдруг ломается, выпуская бархатную нежность, — девочка моя.

Он высвобождает из её пальцев бокал, отставляя его на тумбочку, и, кажется, берëт с неё что-то.

— Действительно следовало, — мягко обнимает её за плечи, привлекая спиной к своей груди, — тебе — открыться мне в своëм желании, удостовериться, — перебрасывает шелковистый, золотом мерцающий поток на одно плечо, обнажая шею, шепчет, тревожа дыханием нежную кожу, лишая её разум всякой способности мыслить ясно, мыслить вообще, — в том, что партнëр имеет определённый опыт, во избежание дискомфорта, и тем паче, — губы его продолжают сладкую пытку, а пальцы запутываются в волосах, перебирая и слегка оттягивая пряди, вынуждая откинуть голову назад, — травматизма. Я должен был, — плечи её неожиданно получают полную свободу: тяжесть собранных заколкой волос сохраняет память его рук, прикосновений… и ткань предательски легко за ними следует, открывая — для него, — отвести сомнения, напомнить, что твоя сила для меня бесспорна, не нужно доказывать её в борьбе, стыдиться своей нагой уязвимости: единственная чистая эмоция, которую она возбуждает во мне, — восхищение. Я должен был объяснить, что не преследую цели тебя побеждать, — не распуская пояса, пальцы его отводят с груди полу пеньюара, задевая твëрдую горошинку соска и уже намеренно возвращаясь к нему, окружая большей внимательностью, — ответом ему служит тихий стон, и вампир на мгновение прикрывает веки. — Потому что, вручив себя, ты совершенно, — слова его только скользят по краю сознания… то, что он делает… то, что желает её тело… — меня обезоружишь, всё, что останется мне, — восхищаться тобой, сберечь тебя, любить, — сладострастный дурман его ласк, его слов… — тебя. Всё это могло быть. Но теперь лишено всякого смысла. Потому что есть ты, — и всё замирает, потому что он вдруг останавливается, просто прижимая к себе распалëнное, изласканное и сейчас удивлённое тело, близко, рëбрами чуя биение его жизни, — ты у меня есть, и у тебя есть право сказать…

— Да, — звучит слишком быстро, чтобы быть обдуманным, но слишком уверенно, чтобы требовать размышлений, сейчас сомнений нет, есть желание и право быть в его руках и повторить своё, — да, Виктор.