Ничего особенного (1/2)
***
— Вик, куда мы...
—Тшш, потерпи немного.
Мия знала, что разумнее было выполнить просьбу вампира, но любопытство брало верх, заставив пристальнее вглядеться в картинку за окном, а затем и в карту на навигаторе в поисках подсказок. Однако, так и не обнаружив мало-мальски ценных (и вообще каких-нибудь) зацепок, сложила руки на груди, поджав губы.
— Я же сказал, потерпи.
А что она сейчас делала? И какие у неё были варианты?
Правда, терпеть пришлось действительно недолго. Преодолев с полмили, Виктор свернул на парковку небольшого, элегантно лаконичного здания... отеля?
— Что происходит? — всё же спросила она, когда дверца со стороны пассажирского сидения галантно распахнулась. — Виктор?
— Ничего особенного, мой ангел, — вампир приобнял супругу, положив ладонь ей на поясницу и направляя к парадному входу.
Мимо стойки администрации они прошли не останавливаясь. Поднялись на лифте на третий этаж. Сканер кода на двери номера мгновенно разблокировал замок.
Сомнений не оставалось: он снял номер заранее.
— Вик?
На пороге обоняние трогает тонкий аромат роз, тут же заглушённый его парфюмом, когда вампир, закрыв дверь, просто забирает её себе.
— Семнадцать дней, девять часов и двенадцать минут. — Шёпот обжигает прохладой чувствительную кожу за ушком, шею, неуловимое движение – и волосы пшеничной волной рассыпаются по плечам...
Он обнимает её со спины, окружая собой, томительно неторопливо освобождая от верхней одежды.
— Я не готов далее множить время нашей разлуки, родная. — Плащ легко скользит с худеньких плеч, приоткрывая ему хрупкую фигурку. — Пусть даже на часы... — деликатное, холодное прикосновение, посылающее дрожь по телу, и он слышит эту дрожь, её природу – прикрыв веки, улыбается. — Минуты... — Пуговичка шёлковой блузки выскальзывает из петли, другая... — Мгновения... — Струящийся, ниспадающий шёлк в нежности своей уступает сияющей алебастровой коже, и Виктор лелеет невесомыми ласками эту нежность, хранящую её тепло, её запах, живую, сокровенную. — Сейчас. Мне необходимо сейчас. Нам обоим, Мия.
Безмолвный вопрос замирает полувыдохом в груди, так и не успев сорваться, растворяется на его языке, губах, властных, требовательных, и сама она растворяется.
Помнят ли её руки, как избавляли его от одежды? Помнит ли она сама, как оказалась на необъятной кровати совершенно нагой, вдруг окутанной, укрытой, окрылённой... им? Там, на другом континенте, её тело ныло, тосковало, умирало без этой правильной, необходимой тяжести, до беспомощности, почти задыхания, без сладко-болезненного давления между бёдер, покалывающего предвкушения вторжения, проникновения, распирающей изнутри прохлады, предельной наполненности. Он замедляется, почти останавливаясь, плавно, уверенно, как только он и может, позволяя ей и себе найти, вкусить момент воссоединения, смаковать каждое следующее движение в её теле.
— Обо мне, — он безжалостно покидает её раз за разом, оставляя выжигающую пустоту, ноющую тоску по себе, по продолжению, он покидает, чтобы раз от раза возвращаться... — Ты думала обо мне.
— О тебе, — она едва находит силы вымолвить, текучей покорностью своей вновь и вновь принимая его твёрдость, вцепляясь, царапая жёсткие рёбра, угловатые, сильные плечи – не отпуская в необходимости большего. — Каждый... — не желающими слушаться её, горящими от поцелуев губами попадая в его ритм, — вечер... каждое... мгновение... Вик!
Она не ждёт кульминации, завороженная гармонией их слияния, исполненная тем, что он даёт ей, ей хочется, чтобы методичные, размеренные движения, точные, где важно, где тугим узлом скрутилась в сплетении нервных окончаний жажда, потребность быть, его... длились... длились... Но тело предаёт, и сокрушительное освобождение настигает вдруг и слишком, досадно быстро... Виктор утешает поцелуями её судорожно-обиженные всхлипы, остужая прохладными касаниями всё ещё вздрагивающее, предельно чувствительное тело.
Под неустанными, ничего не требующими взамен ласками, она погружается в странно томительную негу. Она знает, что Виктор не гипнотизирует её, но тело её как будто не знает... И когда она окончательно теряется во времени и в нём...
— Ляг на живот, милая.
Сам приподнимает её бёдра (пластичная, звучащая в его руках), мягким, но требовательным нажимом ладоней разводит шире ноги – и входит, предельно, так что она чувствует его напряжённую пульсацию глубоко внутри. Покидает её нарочито медленно. И вонзается снова, сжимая ягодицы, именно там, где надо и как ей надо. И вновь. Движения эти остры и болезненны, но по краю боли вспыхивает то, что заставляет Мию захныкать от наслаждения, впившись зубами в подушку. И она вновь подходит опасно близко. Неожиданно вампир поднимает её за плечи, не выходя, крепко прижимая к себе, вынуждая почти опрокинуться на него, и гибкое тело послушно его воле: не разум – сейчас правит наслаждение. Одна рука вампира подбирается к груди, дразняще касаясь потемневших, заострившихся сосков, обводит, сжимает, скользяще и умело срываясь, пощипывает, пиццикато, как пальцы скрипача струны своего инструмента. Другая уходит вниз, начиная грубоватые небрежные ласки, вынуждающие её рефлекторно сжать ноги. Но вампир прикусывает порозовевшую мочку уха, перекидывая пшеничную копну волос на сторону, шепчет, щекоча дыханием открытую шейку, что-то на фламандском, и Мия различает лишь ”mijn hart”<span class="footnote" id="fn_30323787_0"></span>. И совершенно тонет в его с ног сбивающей нежности, сдаваясь наконец набирающим темп и грубую настойчивость ласкам, раскрываясь ему и на нём, отдавая себя до конца, до атома, в почти крике, агонии наслаждения, ему, обеими руками накрест обнявшему, так близко, близко, что кожей ягодиц и поясницы она ощущает судорожное сокращение мышц поджарого живота, позволившему с глубоким стоном отпустить себя следом, излившись в истомленное страстью тело, вновь отмеченное печатью его принадлежности...
— Цветы, — только сейчас, прильнув к груди Виктора, слушая успокаивающий, негромкий ритм вампирского сердца, она замечает букет из прелестных кремовых пионовидных роз, — неисправимый романтик!
— Мне надлежит исправиться? — серьёзно интересуется Виктор.
— Ни в коем случае, — улыбается ему в ответ.
— И тебе. Ты плакала сегодня, — прохладное касание к подбородку, удерживающее, не позволяющее скрыть, но она не поднимает глаз: ему по-прежнему легко увидеть её слабость. — Нет ничего постыдного в эмоциях. Я никогда не сочту их проявлением слабости: я знаю твою силу. Ты не вампир по своей природе, Мия, твой щит уязвимее. Так не позволяй рушить его изнутри. Давай выход. Там, где это безопасно. Со мной должно быть безопасно, я хочу, чтобы ты помнила об этом.
— Я помню, Вик. Конечно, помню, — влажные серо-голубые глаза смотрят на него прямо и чисто, тонкие пальчики нежно проводят по лбу, убирая упавшие пряди: мрак ночи и лунное серебро. — Просто это входит в привычку. Да и, откровенно говоря, глупо получилось. Накопилось... Да, ты прав.
— Скоро должны доставить обед. Или ранний ужин. Тебе следует восполнить энергию. А вечером, как раз к твоему приезду, Вивиан обещала сюрприз. Остаётся лишь надеяться, что он не будет слишком... экзотичным...
— Ты не сказал ей?
— Я счёл, что к твоему прилёту в аэропорт она не успеет, потому не стал отвлекать её от занятий.
— Ясно. А вообще что происходит? В Европе с этим переделом земель и территорий черт те что творится. Как думаешь, Нового Света не коснётся?
— Милая, я не отказываюсь вовсе от этого малоприятного разговора, но желал бы завести его несколько позже. Сегодня о чём угодно, но не о делах.
— Хорошо, я согласна, — улыбнувшись она поцеловала мужа в плечо.
По прикроватной тумбе коротко прогудела вибрация от снятого смартбраслета. Девушка протянула руку, открыла экран. Нахмурилась.
— Виктор.
— Милая? — вампир выжидающе поднял бровь.
— Нет, я в смысле – Виктор написал.
Несмотря на негласную договорённость, едва заметно (но не для Мии) выделившаяся складочка на лбу и вздрогнувший уголок губ вампира недвусмысленно заявили о княжеском нерасположении.
— Нет, — поспешила объяснить Мия. — На этот раз я никуда не лечу. Виктор сейчас в Нью-Йорке. Желает встретиться.
— Что-то произошло? — подчёркнуто нейтрально.
— Надеюсь, ничего особенного. Но с другой стороны, он не стал бы беспокоить по пустякам.
— Наш уговор, полагаю, в силе?
— Ты о вечере без ”о делах”? Угу. Хотя я уже не справляюсь.
— Ты постараешься. И я постараюсь тебя отвлечь. К примеру, новостью о том, что Линн вернулся в Нью-Йорк.
Девушка, кажется сначала не поняла или вообще пропустила им сказанное, увлеченная выведением таинственных рун по прохладной, гладкой коже, но потом...
— Подожди... Что?!
***
Основные занятия закончились, но на школьном дворе было необычайно
тихо и безлюдно: погода начала мая больше напоминала сырой, промозглый ноябрь или капризный март. Даже молодая зелень, едва-едва пробудившись, ёжилась от холода и, кажется, спешила спрятаться обратно. Впрочем, случайным образом забредший сюда всё же обнаружил бы признаки жизни в виде одиноко сидящей на одной из пустующих скамеек девушки в лёгкой не по погоде, приталенной тёмно-синей курточке и форменной клетчатой плиссированной юбке. Девушка с кем-то увлечённо болтала по телефону, поочерёдно спасая от настойчивых поползновений ветра то берет насыщенного винного оттенка, то грозящую вспорхнуть и улететь юбку.
Случайный наблюдатель сейчас имел прекрасную возможность как следует разглядеть её, тем более на него внимания бы не обратили, как и на всё остальное, включая покрасневший от холода кончик мило и любопытно вздёрнутого носа. Девушка непременно привлекла бы к себе взгляд и в более оживлённом месте. А если наш наблюдатель, ко всему прочему, не ортодоксальный поклонник эталонной красоты и стандартов, то и вызвала бы восхищение. На беглый взгляд, она показалась бы старше своих ровесниц. Возможно, из-за черезчур яркого макияжа? Но из макияжа была лишь помада того же глубокого оттенка, что и берет, на удивительно точно очерченных, хотя и крупноватых для её личика губах. Или всему виной прозрачные серые глаза-хамелеоны, убегающие то в ледяной голубой, то в травяную зелень, из-под густых, чёрных ресниц сияющие умным лукавством? Или непринуждённая, почти кошачья, уверенная грация, которую нечасто встретишь в столь нежном возрасте? Или контраст кожи фарфоровой немецкой куколки, оттенённой мушкой родинки на щеке, и смоли широких, надменно изогнутых бровей и тяжёлых, даже сильным ветром не спутанных волос. Или тонкая, элегантная женственность, редко отличающая её ровесниц?..
Её хотелось разглядывать, и, поддавшись этому желанию, истинный возраст девушки стало бы возможным разгадать по эмоциям, живо и непосредственно играющим на неправильно красивом лице.
—... Ну и чего дальше было?
— После того, как к тебе заглянули? Да ничего особенного...
— Вы вообще офигеть какие умнички, что заглянули! Сейчас вообще тут с этим карантином... я скоро выть на Луну начну, как подружка Даррена.
— Какого ещё Даррена? — чёрные брови озадаченно нахмурились.
— Какого?! — искренне возмутилась её собеседница, блондинка с ангелоподобным личиком и нежным голосом, мастерски маскирующими далеко не ангельский нрав. — В смысле, какого? Даррена, оборотня...