4.1. Неожиданный проблеск рассвета (1/2)
— Очнись, Вэй Ин, ну же, — умолял Лань Ванцзи, с трудом выдавливая из себя хрипящие до одури звуки. — Не заставляй меня снова проходить через это.
Все было как в тумане. Закрытые веки, слипшиеся ресницы, белое, как мел, лицо. Этот образ порождал в душе и голове Нефрита лихорадочную боль, убивал его, лавой распространяясь по заледеневшей в одночасье крови. Воздуха уже не хватало. Не хватало и сил, и энергии, и духа для того, чтобы продолжать бороться за его жизнь.
Лань Ванцзи в очередной раз приложился ухом к груди, но сердце Вэй Усяня не ответило ему, с неумолимой жестокостью предпочло игнорировать мольбы сломленного человека. Два вдоха, тридцать нажатий — и так по кругу, пока оно не начнет отбивать свой размеренный ритм.
Мысленно возвращаясь в ужасные времена, когда юношу отравили, когда его сердце точно так же остановилось, когда дыхание угасло, оставшись слабым облачком дуновения на мокрых щеках, Лань Ванцзи зажал нос Вэй Усяня, припал к сухим губам, буквально вталкивая в рот воздух, и принялся надавливать на грудь. Но Вэй Усянь не реагировал на его потуги, словно упрямился и не хотел просыпаться в мире, где за ним гонятся с вилами и факелами, как за исчадием ада.
Смахнув со щеки слезы, Лань Ванцзи вложил в руки побольше ожесточенной силы и, снова не добившись реакции, впал в ярость:
— Вэй Ин, очнись, черт бы тебя побрал!
Нервы второго Нефрита не были железными. Сколько раз он уже терял этого человека? Не сосчитать. Сколько раз сталкивался с болью утраты? Великое множество. Сколько раз обещал спасти его? Не хватит и жизни, чтобы перечислить. И каждый раз... Каждый чертов раз эта бездна неотвратимой беды отламывала от его разума по знатному кусочку, подталкивая к сумасшествию. И если сейчас эти веки не дрогнут, если серые глаза не блеснут в полумраке, Лань Ванцзи просто-напросто превратится в изгнившее подобие себя прежнего и будет бродить по земле, неся свою месть тем, кто посмел отнять у него самое дорогое.
— Пожалуйста, Вэй Ин, ты обещал мне... Ты клялся, что мы будем вместе...
Лихая дрожь завладела его телом и рассудком, и он уже не видел и не слышал ничего. Только Вэй Усяня, находившегося при смерти. Только громкие шлепки рук о грудь и свистящее дыхание, которое вырывалось из поджавшихся легких.
— Прошу тебя...
Лань Ванцзи сумел оторваться от заклинателей. По правде говоря, это было легко. Никто не преследовал их, поскольку адепты наверняка поняли, что сражение уже проиграно. Половина заклинателей погибла, часть выживших, сверкая пятками, сбежала с поляны, узрев, на что способен Вэй Усянь, еще одна часть, наверное, полегла в битве с мертвецами. Кто пошел бы за ними? Жалкие остатки целого отряда? Да и зачем? Чтобы тоже распрощаться с жизнью?
Унося ноги, Лань Ванцзи несколько раз порывался встать на меч и добраться до похоронного домика, но в итоге, оценив состояние Вэй Усяня, пришел к выводу, что перемещать его по небу с такой раной крайне опасно. Он долгое время бегал по лесу с неподвижным телом на руках, и вдруг на его пути повстречалась бамбуковая роща. Бамбук — это символ удачи. А удача у них сейчас как раз была в дефиците. Надеясь укрыться, перевести дыхание и осмотреть Вэй Усяня, он забрался в самую глубь, протискиваясь меж зелеными стеблями, и в итоге, расцарапав себе все лицо, продрался к заброшенной, обросшей мхом и засохшим вьюном хижине.
Внутри было грязно и пыльно. На полу валялись старые вещи, гнилые листья и мертвые тараканы. Балки, подпиравшие потолок, грозились обвалиться. Воздух пах чем-то тухлым, будто под половицами находилось целое кладбище животных. А, быть может, и людей. Кровати здесь не нашлось, даже изодранного тюфяка. Пришлось укладывать Вэй Усяня на свой плащ и молиться, чтобы он не подхватил заражение крови. Первым делом Лань Ванцзи обработал рану и остановил кровотечение. К счастью, перед уходом в Чэнчжоу он додумался положить в мешочек цянькунь лекарства и флягу с водой, поэтому залатать глубокую рану не составило труда. Ко всему прочему, тьма тоже пыталась помочь своему хозяину и направила всю энергию на его исцеление. И в какой-то момент Лань Ванцзи даже посчитал, что самое страшное уже позади, однако Вэй Усянь долго не приходил в себя, а его внешний вид сделался лишь хуже после всех проведенных манипуляций. Щеки ввалились, губы посинели, как у мертвецов, зрачки не реагировали на свет единственной свечи, что отыскалась в хижине. И тогда Лань Ванцзи решил проверить. Он поднес лезвие Бичэня к носу Вэй Усяня, но гладкий металл остался идеально чистым в месте, где не был заляпан кровью, и не запотел. В тот миг сердце Лань Ванцзи ушло в пятки, а по спине полился холодный пот. Вэй Усянь не дышал, а его пульс не прощупывался ни на шее, ни на запястье.
Разумеется, Лань Ванцзи запаниковал, и этот краткий, бьющий током по всем внутренностям переполох вызвал небольшое промедление. И чем дольше Вэй Усянь оставался в загробном мире, тем сложнее было вытащить его оттуда. Пересилив страх, Лань Ванцзи наспех вспомнил то, чему его учили лекари на уроках по оказанию первой помощи, и приступил к действиям. В полутьме он, взвинченный до предела, кричал на Вэй Усяня, не переставая делать искусственное дыхание и массаж сердца, взывал к нему, умолял вернуться, захлебываясь криками. Руки уже саднило от множественных ударов. Всю грудь Вэй Усяня покрывали красные пятна. Но он по-прежнему не дышал.
— Давай, Вэй Ин, пожалуйста... — прошептал Лань Ванцзи, коснувшись сухих губ, прослеживая подушечкой пальца каждую трещинку с выступившей кровью.
В следующую секунду он, словно обезумев, нанес удар кулаком по грудине. Такой сильный, что можно было сломать грудную клетку. Раздался жуткий хрип и стон боли. Глаза Вэй Усяня распахнулись, и он, выхваченный из лап смерти, схватился за грудь и, закашлявшись, пришел в себя.
Выдохнув, Лань Ванцзи удержал Вэй Усяня от резких движений и опасливо взглянул на перевязанную белой тканью рану, переживая, как бы та не раскрылась, а затем схватил плащ юноши и, сделав из него импровизированную подушку, подложил под голову мужа, пробегая окостеневшими пальцами по взмокшему затылку.
Отхаркав застоявшуюся кровь, Вэй Усянь вновь прикрыл глаза и, глупо улыбаясь, просипел:
— Лань Чжань, ты будешь жечь для меня ритуальные деньги?
Судя по неразборчивому тону, юноша словил приступ горячки, и все же, несмотря на неосознанность подобных вопросов, его речи глубоко ранили Лань Ванцзи. Прочистив горло, второй Нефрит положил руку на лоб мужа и подрагивающим голосом ответил:
— Ритуальные деньги только для мертвых, а ты жив, Вэй Ин.
Юноша снова закашлялся, и недавно обтертые губы вновь окропились кровью.
— Надолго ли...
Лань Ванцзи прошептал ему на ухо, чтобы юноше не приходилось напрягаться и вслушиваться в его безрассудные и пропитанные безграничной любовью слова:
— Если ты умрешь, я пойду за тобой. И придется кому-то другому жечь для нас деньги.
Вэй Усянь нахмурил лоб и, не открывая глаз, по-детски капризно забухтел:
— Как ты можешь умереть? Ты же Лань Ванцзи. Красивый, умный, добрый, сильный и самый смелый. Такие люди не умирают.
Лань Ванцзи издал грустный смешок, наблюдая за тем, как муж дует губы и двигает бровями, гримасничая даже в бреду:
— А ты Вэй Усянь. И мне не хватит и сотни лет, чтобы назвать все твои достоинства.
— Льстец, — вяло шевельнул языком Вэй Усянь, и на этом запас его энергии окончательно растратился на бессмысленный диалог.
— Отдыхай, Вэй Ин, — тихо произнес Лань Ванцзи, присаживаясь поближе к мужу и утирая с его лба испарину. — Я буду рядом.
— Обещаешь?
Вэй Усянь наугад потянул к нему руки, желая почувствовать любимое тепло. Вот только все конечности Лань Ванцзи были ледяными из-за еще не отступившего страха и ужаса, который объял его, когда Вэй Усянь повалился замертво в его объятия.
— Обещаю.
Поверив в услышанное, Вэй Усянь слабо качнул головой и заснул. А Лань Ванцзи, закутав мужа в свое грязное ханьфу, не смог сомкнуть глаза ни на минуту.
Прошел день. Температура Вэй Усяня спала. Рана мало-помалу затягивалась благодаря усиленной работе тьмы и целительного лекарства. Каждый час Лань Ванцзи прощупывал слабый пульс, отпаивал мужа водой, что осталась во фляге после промывки раны, а сам облизывал пересохшие губы, мучаясь от жажды. Но воды было слишком мало, и Вэй Усяню она куда нужнее, чем ему, познавшему в юности все тонкости инедии.
Свеча догорела, и Лань Ванцзи открыл окно, чтобы впустить в скромное пространство хижины немного света и воздуха. И ближе к вечеру его бесполезные блуждания вокруг Вэй Усяня принесли свои плоды — юноша проснулся и сразу же позвал супруга:
— Лань Чжань...
Он попытался сесть, кряхтя и неуклюже ворочаясь по плащу, напоминая гусеницу в коконе, и Лань Ванцзи тут же подоспел ему на помощь.
— Тихо-тихо, без резких движений, — он уложил мужа спиной на свою грудь, слегка ослабил хомут из ханьфу, дабы избавить от излишней тесноты, и, убрав волосы с его прохладного лба, спросил: — Как ты себя чувствуешь?
— Будто меня пожевали и выплюнули, — прохрипел Вэй Усянь, потихоньку открывая глаза и часто моргая, чтобы привыкнуть к свету. — Голова кружится.
Лань Ванцзи разделял это чувство. Его самого будто перемололи тысячу раз в жерновах до состояния костяной муки. Но его страдания не могли даже близко стоять рядом со страданиями Вэй Усяня.
— Ты потерял много крови, — сказал Лань Ванцзи и, отодвинув повязку на плоском животе, посмотрел на рану — та выглядела не столь кошмарно, как накануне, но, к сожалению, шрам останется, это неизбежно.
Вэй Усянь обессилено махнул рукой и впервые за все это время одарил Лань Ванцзи пристальным и чистым взглядом — глаза в глаза, так, что на душе стало необъяснимо тепло и светло, словно все, что произошло до этого момента, было лишь кутерьмой ночного кошмара.
— Скоро мне станет лучше, — промолвил юноша и улыбнулся своей излюбленной беспечной улыбкой.
Лань Ванцзи не согласился с ним:
— Меч заклинателя — это не обычное оружие, поэтому даже тьме потребуется много времени, чтобы исцелить тебя.
Вэй Усянь шумно сглотнул и скользнул взглядом по полуразрушенной хижине, наверняка силясь понять, где они находятся. Но, если можно так выразиться, убранство хижины было ему не знакомо, поэтому он обратился к мужу с вполне обоснованным вопросом:
— Где мы?
Лань Ванцзи дал немного расплывчатый и обтекаемый ответ:
— Примерно в десяти ли от Чэнчжоу.
— Как мы смогли оторваться от заклинателей?
— Они не шли за нами, — пояснил Лань Ванцзи, созерцая тлеющие угольки удивления в глазах мужа. — Наверное, поняли, что после таких потерь это бессмысленно. Лететь на мече я не рискнул.
Лань Ванцзи мог без труда предугадать, какой вопрос последует дальше, и меньше всего на свете хотел отвечать на него. Не лучше ли Вэй Усяню остаться в блаженном неведении? Вкусить сладость лжи ему будет приятнее, нежели подавиться горечью правды.
— Сколько прошло времени? — тихо-тихо, почти беззвучно спросил Вэй Усянь, пытливо заглядывая в беспокойные янтарные глаза.
Лань Ванцзи многому научился за прошедшие месяцы, но лгать... Это искусство, для которого требуются филигранное исполнение и доля бесстыдства, он так и не сумел постичь. Прискорбно, однако некоторые привычки, высеченные на костях, остаются с людьми до конца их дней.
— Сутки, — помедлив, вымучил из себя Лань Ванцзи.
Вэй Усянь прикусил сведённую судорогой губу, сдерживаясь всеми силами, чтобы не позволить слезам, которыми наполнились его глаза, стечь по щекам.
— Ха, сутки, — прошелестел его бесцветный голос в гнетущей тишине. — Мы опоздали, Лань Чжань, они ушли.
Его переживания были ясны. Второй день недолговременного путешествия подходил к концу, и это означало, что срок истек. Даочжаны и Сюэ Ян уже ушли. Конечно, велика вероятность, что они решили выступить в путь завтра утром, во всяком случае, надежда на это еще билась на последнем издыхании в груди Лань Ванцзи, но и она истлела, когда супруги, прилетев в похоронный домик посреди ночи, обнаружили лишь слегка теплую печку, идеальную чистоту и запустение, которое сообщило им страшную весть — они вновь остались одни. Наедине с демонами страха, на перепутье судьбы, в тупике и без крохотного шанса на спасение. Вот бы повернуть время вспять. Жаль, что это невозможно.
Не принимая помощи от Лань Ванцзи, Вэй Усянь похромал в сторону кухни, обвел совершенно безжизненным взглядом стены, провел пальцами по закрытой крышке гроба, будто проверяя, есть ли на ней пыль, посмотрел на подстилку и вдруг, спохватившись, коснулся своего пояса, но тот, разумеется, пустовал.
— Ах, подарки! — юноша глухо рассмеялся. — Ха-ха-ха, вот я растяпа, случайно уронил мешочек с подарками в лесу.
Он обернулся к Лань Ванцзи. И тот едва устоял на месте и не рухнул вниз от чувства, похожего на удар под дых. Его зубы заныли, а душа сжалась в тревожный комок при виде супруга — Вэй Усянь улыбался во весь рот, но в его глазах словно что-то сломалось под натиском вселенской печали и боли. И ему необходимо было излить эту боль, исторгнуть ее, разразиться криком и перебить всю посуду, однако вместо этого он всего лишь сморгнул слезы и опустил руки. Они повисли вдоль сгорбленного тела, прошибаемые нервной дрожью. Серый взгляд уперся в пол.
— Впрочем, какая теперь разница? Дарить-то их некому.
Тишина стылой комнаты была настолько громкой и звенящей, что у Лань Ванцзи заболела голова. Он плотно сомкнул губы, не зная, что сказать, что сделать, какие методы попробовать, чтобы хоть как-то успокоить изломанную душу Вэй Усяня. Он умел справляться с его истериками, но что делать сейчас, когда юноша опустошен до крайней степени?
Пока Лань Ванцзи размышлял, застыв как истукан, Вэй Усянь, не смотря на него, валкой походкой прошел к подстилке и, сняв сапоги и окровавленный плащ, забрался под одеяло.
— Я посплю, — тихо сказал он, отвернувшись к стене. — Ты тоже ложись. Наверняка с ног валишься.
Но Лань Ванцзи не мог сдвинуться с места даже на цунь, будто его удерживала неведомая сила. Как им быть дальше? Они погнались за журавлем, бросив синицу, а теперь у них нет ни журавля, ни синицы, ни даже чертового воробья.
Нужно подкрепить силы, твердил себе Лань Ванцзи, нужно смыть кровь и сменить одежды, нужно все обсудить. Но он и в самом деле устал. Измотался так, что сил хватило лишь на то, чтобы снять с себя плащ и ханьфу, улечься рядом с Вэй Усянем и осторожно обнять его со спины. И едва голова, забитая всякими ненужными мыслями, коснулась подушки, глубокий сон утащил Лань Ванцзи в свои сети.
Проснулся он вечером следующего дня. Ноздри уловили аромат сладкой каши, и Лань Ванцзи, у которого с позавчерашнего дня и маковой росинки во рту не было, раскрыл глаза и увидел перед собой чумазое, но все ещё невыносимо прелестное лицо Вэй Усяня.