3.10. Границы познания (1/2)

Прежде чем пойти в похоронный домик, юноши основательно обсудили, что делать с уже прибывшими мертвецами, и сошлись на том, что в первую очередь надобно отнести заснувшего Сюэ Яна в дом, подальше от гнилостного смрада, поскольку проводить массовую зачистку, в которую входило умерщвление и последующее сожжение, при ребенке как-то неправильно, ведь подобное зрелище вполне могло травмировать детскую психику. Однако погода не давала ни секунды на промедление. С неба со свинцовыми тучами уже валили не редкие снежинки, а настоящие вертуны снежной пыли. Заостренные, словно иглы, они резали щеки и кончик носа, замерзали на губах и превращали волосы в сосульки. Видимость в такой пурге была нулевой. Поэтому, дабы не растрачивать время на путь туда и обратно, в домик Сюэ Яна понес Сун Цзычэнь. Сяо Синчэнь же вместе с Лань Ванцзи и Вэй Усянем выполнили всю грязную работу, а потом отправились следом.

Домик, куда привели юношей даочжаны, оказался совсем маленьким, но вполне себе уютным. Во всяком случае, здесь имелась печь, все необходимые предметы обихода, крохотная каморка с такой же крохотной кроватью, кухня с низким потолком и дровяной сарай. Несмотря на то, что жилище было заброшенным, даочжаны за время пребывания здесь потрудились на славу и навели идеальный порядок — начищенные котелки и тарелки и отсутствие пыли, плесени и паутинок это подтверждали. Простота и чистота — что еще нужно для комфорта?

— Малыша можно разместить здесь, — стоя у кровати, Сяо Синчэнь посмотрел на топтавшихся в стороне юношей и ребенка и поманил их к себе, но Сюэ Ян, который к этой минуте уже проснулся, вдруг закапризничал:

— Хочу спать здесь, — с этими словами он подбежал к новенькому гробу, где, очевидно, уже кто-то спал до него — на дне лежали одеяло и толстый слой рисовой соломы.

— В гробу? Не замерзнешь? — усмехнулся Сяо Синчэнь. — На кровати ведь теплее.

Сюэ Ян вытаращился на него исподлобья и дерзко протарахтел на одном дыхании:

— Тебе-то что? Сам и спи на своей кровати, зануда.

Резко наступила тишина, но только на пару секунд, поскольку в следующее мгновение Лань Ванцзи и Вэй Усянь, сложив руки в молитвенному жесте, снова принялись извиняться за поведение неугомонного ребенка, на что Сяо Синчэнь лишь снисходительно посмеялся, уверяя, что малыш его ничуть не обидел, а Сун Цзычэнь хмуро заметил:

— Раз уж называете его своим сыном, то не помешало бы вам двоим позаботиться о его воспитании, иначе однажды он наживет себе уйму врагов.

Дальнейшее распределение мест для сна прошло без каких-либо нареканий. Даожчаны, конечно же, будучи великодушными людьми, предлагали Вэй Усяню и Лань Ванцзи устроиться на узкой кровати, но те, не желая злоупотреблять радушием, наперебой начали отказываться и сказали, что расстеленной соломы на полу около печки и лоскутного одеяла им вполне достаточно. Сун Цзычэнь и Сяо Синчэнь не стали настаивать и ненавязчиво намекнули, а точнее — намекнул Сяо Синчэнь, Сун Цзычэнь же прямым текстом заявил, что кому-то необходимо срочно помыться. И вот с этим юноши единогласно согласились.

Через час, когда печь была растоплена, а вода — нагрета, они по очереди смыли с себя дорожную пыль, наслаждаясь таким обычным действием, как отмокание в бочке с белым паром и жасминовым маслом, и переоделись в позаимствованные одежды. Из-за времени, проведенного в пути, мышцы ломило, усталость долбила по нервным окончаниям, глаза слипались, поэтому Вэй Усянь со стоном завалился на подстилку, изо всех сил подавляя зевоту и зачем-то рассматривая сморщенную от горячей воды кожу на руках, и Лань Ванцзи, который наверняка утомился не меньше, присоединился к нему. Они планировали полежать буквально пару минут, чтобы передохнуть и обсохнуть, однако вскоре Вэй Усянь, трепля намокшие и оттого закучерявившиеся волосы Лань Ванцзи, юркнул к нему под бок, вслушиваясь в ровное сердцебиение. И юноши, разморенные теплом и убаюканные протяжным воем метели, безотчетно погрузились в сон.

Проснулись они глубоким вечером. В комнате уже горели лампы и свечи, в треножнике тлела палочка благовоний. Полумрак и аромат ладана окутывали тесное пространство, придавая некую задушевность атмосфере. Вэй Усянь разлепил отекшие веки и увидел перед собой Лань Ванцзи, расслабленное лицо которого не внушало ничего, кроме тягучего обожания. Под янтарными глазами просвечивала сеточка вен, сухие губы изогнулись в слабой, но невыносимо лучезарной улыбке.

Сонно потянувшись до хруста в костях и прочистив горло от застоявшейся слюны, Вэй Усянь просипел:

— Почему ты улыбаешься?

— Ты прекрасен, — пояснил Лань Ванцзи и даже не покраснел, за него это сделал Вэй Усянь, смутившись и одновременно восхитившись тем, что второй Нефрит говорил такие вещи прямо в лоб.

И все же он сомневался в чужих словах. Редко кто мог выглядеть хорошо после столь крепкого сна, а особенно такой непутевый человек, как Вэй Усянь. Например, Лань Ванцзи обычно старался спать на спине и со сложенными на груди руками. Выглядел он при этом так, будто не спит, а позирует художнику, изображая или же являясь непревзойденным божеством. Но вот Вэй Усянь... Он постоянно ворочался, ища подходящую позу, и в итоге все равно останавливался на самой вывернутой. Еще он иногда пускал слюни на подушку и, возможно, слишком громко сопел, если не храпел. Утыкался лицом в грудь Лань Ванцзи, отчего на отлежанных щеках всегда красовались отпечатанные складки ночной рубахи, никогда не сушил волосы перед сном, поэтому по пробуждению те напоминали пух одуванчика, колтуны в котором не распутал бы ни один гребень. В общем, грешков у него было навалом. Разве имеется в этом несуразном несовершенстве хоть капля красоты? Однако если Лань Ванцзи сказал, что он красивый, быть может, так и есть? Тонкое, как леска, чувство стеснения скребло где-то в горле, и это стало очередным открытием для Вэй Усяня — не только он умеет вгонять Лань Ванцзи в краску, но и наоборот. Сам Вэй Усянь проделывал это умышленно, с вульгарным размахом и глупыми шутками, а Лань Ванцзи... Он просто-напросто говорил то, что думал. Даже если в действительности юноша походил на чучело, в его глазах он непременно будет самым красивым и замечательным. Впрочем, сам он был намного красивее. Нет, не так. Он был земным воплощением красоты.

— Ты тоже прекрасен, Лань Чжань, — с придыханием шепнул Вэй Усянь и шелохнулся, услышав едкое:

— Фу, телячьи нежности.

Юноши одновременно приподняли головы — то наморщил носик и высунул язык Сюэ Ян, всем видом выказывая брезгливость к подобным сюсюканьям между взрослыми. Однако на его щечках пятнами выступил румянец, а значит — ребенок пытался сокрыть свое смущение такими дерзкими выходками. Юноши переглянулись и, не сговариваясь, рассмеялись. Покинувшая тело легкость вновь вернулась, предвещая зарождающийся катарсис.

Оказалось, что дневной сон их затянулся настолько, что они умудрились проспать все на свете. Даочжаны времени зря не теряли и уже успели сходить за котомками на постоялый дворик, чем несказанно удивили и обрадовали своих гостей, а также приготовили ужин на пятерых. Юноши рассыпались в благодарностях и не посмели сразу же накинуться на ароматную лапшу и тушеную курицу, разложенную по тарелкам, но Сяо Синчэнь на весь сбивчивый лепет, что, мол, у них есть деньги и они не хотят никого объедать, лишь мягко подтолкнул их к столу:

— Нам в радость разделить с вами трапезу. Верно, Цзычэнь?

Мрачный Сун Цзычэнь ничего не ответил.

После отличного и плотного ужина Сюэ Ян вновь забрался в гроб и быстро уснул. Даочжаны, сославшись на позднее время, также закрылись в каморке и притихли. А Вэй Усянь, сидя на полу в кухне, подозвал к себе Лань Ванцзи. Им все еще предстояло обговорить произошедшее, но... Это не так просто, как кажется на первый взгляд. Вэй Усянь чувствовал вину, хоть и понимал, что в этой ситуации он бессилен. Тьма тесно повязана с его душой и телом, и все же она подчинялась каким-то неведомым законам природы, мироздания или чего бы то ни было. Обычный человек для нее ничто, пустое место, просто оболочка. И все ее обещания и уверения в покорности — умелая махинация для отвода глаз, не больше.

Каждый день скатывался в какую-то кутерьму бедствий. Едва начинало казаться, что вот-вот наступит рассвет, ночь утаскивала их во мрак, накрывала одеялом страданий и шептала замогильным голосом на ухо. Одна проблема цеплялась за другую, преобразуя порочный круг. И сейчас Вэй Усянь осознавал, что нужно как-то подобраться к этой теме, но не мог сказать ни слова, боясь разворошить осиное гнездо. К счастью, Лань Ванцзи оказался смелее и заговорил первым:

— Я не пущу ситуацию под откос.

Вэй Усянь, раздухарившийся перед даочжанами, вдруг моментально поник. Почему-то именно вечером вся собранность рушилась к чертям собачьим, и его настроение стремглав близилось к эмоциональной катастрофе. И ни полный желудок, ни теплый воздух, ни жаркое дыхание Лань Ванцзи у шеи не могли высечь искру, чтобы разжечь былой огонь.

— Как? — тихо бросил Вэй Усянь, немигающим взглядом смотря как бы сквозь второго Нефрита.

Удивительно, но у Лань Ванцзи уже нашелся ответ, что подвело Вэй Усяня к вполне логичному вопросу — поспал ли он хоть час или же ломал голову над тем, как поступить?

— Ты же хотел стать заклинателем, думаю, пришло время научиться основам.

— Но я не заклинатель, — напомнил ему Вэй Усянь, и это, естественно, нисколько не сбило Лань Ванцзи с намеченного курса и придуманной концепции исправления столь безвыходной ситуации.

— Не заклинатель в общепринятом смысле этого слова, но лишь потому, что таких, как ты, мир еще не видел, — поучительным тоном произнес он. — Все заклинатели владеют энергией и являются приверженцами одного пути — светлого. Они умеют управлять выработанными в ходе совершенствования силами, использовать их в своих целях. У тебя тоже есть энергия. Да, она темная, агрессивная и инородная. Ей сложнее управлять, поскольку она изначально исходит не из созданного тобой золотого ядра. Ты не можешь самостоятельно вырабатывать ее, лишь поглощать, но каким-то образом удерживаешь в себе в прежнем объеме. Твое тело и тьма — разные материи, и все же они переплелись. Разделение навредит и тебе, и ей.

Лань Ванцзи замолчал, ожидая, что Вэй Усянь хоть как-то прокомментирует сказанное, но, вопреки его ожиданиям, юноша тоже молчал, поэтому второму Нефриту пришлось продолжить, дабы довести свою мысль до какого-то заключения:

— Иногда тьма слушается тебя, и, по моим предположениям, если поднапрячься, ты сможешь управлять ею так, как заклинатели управляют светлой энергией.

Закончив говорить, Лань Ванцзи всем корпусом развернулся к Вэй Усяню. Пальцы его совсем невесомо задели кожу на запястье. Янтарные глаза пытливо глядели на то, как дугообразные брови юноши нависают над веками, как зубы вонзаются в нижнюю губу, идя на поводу у дурной привычки, как беспокойный взгляд бегает от одного края кухни к другому. Через минуту Вэй Усянь вскинул голову и с ноткой изумления промолвил:

— Лань Чжань, ты хочешь сделать из меня темного заклинателя?

— Я хочу, чтобы ты уживался с ней и не позволял чинить нам разные козни, если извлечь ее невозможно, — спокойно сказал Лань Ванцзи. — Иначе рано или поздно ты станешь рабом, а она — хозяином.

Откровенный перебор с прямолинейностью слегка ранил Вэй Усяня. Жизни в рабстве ему хватило с лихвой, сейчас бы в довершении всего еще и пресмыкаться перед какой-то тьмой, которая, вообще-то, обещала вести себя послушно. И все-таки он не сердился на чужую чистосердечность и через силу проглотил желание возмутиться — чтобы решить дилемму, необходимо говорить все начистоту и без прикрас. И с этим Лань Ванцзи справился на ура.

— Что ты предлагаешь? — спросил Вэй Усянь.

Он не демонстрировал особого энтузиазма, полагая, что так сказывалась на нем фрустрация, но дело сдвинулось с мертвой точки, перед глазами заблестели очертания если не хорошей, то вполне приемлемой развязки.

— Основополагающие практики, которые известны всем заклинателям, — проговорил Лань Ванцзи. — Первая и самая, можно сказать, главная, являющаяся связующим между заклинателем и энергией, — медитация.

Плечи, распрямившиеся две секунды назад, вновь опустились. Вэй Усянь и сам не знал, на что рассчитывал, но одно упоминание медитаций заставило его повесить нос и окончательно скиснуть.

— Это же скука смертная.

Он ляпнул это без намерений поддеть Лань Ванцзи, который провел полжизни в медитациях, однако такое непочтительное отношение к главной составляющей на стезе заклинательства сразу же обратилось против него беглым и многозначительным взглядом, а также безапелляционным:

— Приступим завтра на рассвете.

Вэй Усянь не стал утруждаться и спрашивать, есть ли у него право выбора или же какой-либо шанс на компромисс. Нет. Он поступил иначе, в лучших традициях своего изощренного и специфического склада ума — распластался по циновке, хлопая руками по полу, и жалобно захныкал:

— Я не проснусь, Лань Чжань, мое бренное тело нуждается в длительном отдыхе.

Он выпячивал губы, двигал бровями, по-плутовски строил глазки второму Нефриту, взывая к жалости, но тот по-прежнему сидел вполоборота, с предельно бесстрастным лицом наблюдая за экспрессивной и слишком живой мимикой Вэй Усяня. И тогда юноша отвернулся, якобы обозлившись, и супился до тех пор, пока не услышал шорох одежд — Лань Ванцзи уже встал с циновки и каким-то чудом очутился возле лавки, на которой стояло ведро, доверху наполненное водой. Вэй Усянь приподнялся на локтях и перевел взгляд с ведра на Лань Ванцзи.

— Зачем тебе ведро?

Ничего не объясняя, Лань Ванцзи медленно погрузил пальцы в воду, недолго побарахтал ими, словно измеряя температуру, а затем довольно хмыкнул себе под нос и отозвался:

— Не проснешься — я окачу тебя ледяной водой.

И пусть в его глазах билось хладнокровие, пусть лицо выражало полную непоколебимость, Вэй Усянь все равно чуть не захихикал. Окатит он его, как же. Скорее рак на горе свиснет, нежели Лань Ванцзи отчебучит нечто настолько жестокое. Но все же он явно замыслил поиграть и похвалиться несгибаемой выдержкой. Что ж, Вэй Усянь двумя руками «за». Он округлил глаза в наигранном страхе и, убедившись в том, что даочжаны все еще в комнате, а Сюэ Ян дрыхнет без задних ног, с кошачьей грацией подошел к Лань Ванцзи. Указательный палец на пробу потрогал воду в ведре — действительно ледяная. Вылей Лань Ванцзи ее на спящего юношу — и тот бы умер от разрыва сердца. Но этого не случится, что бы там ни твердил праведный Нефрит.

— Ах, как же мне пережить такое страшное пробуждение? — запричитал Вэй Усянь, а затем обнял Лань Ванцзи за талию и, вобрав в рот мочку уха, замурлыкал: — Лань Чжань, милый, коли ты решил заняться моим совершенствованием, то позволь и мне научить тебя кое-чему, — язык шаловливо прошелся по кромке чужих губ, рука спустилась вниз по поджавшемуся животу и остановилась ровно у паха. — Если уж врешь, то придумывай что-то более правдоподобное. Ты не сможешь меня не то что окатить, но даже в ухо прикрикнуть. Я же такой очаровательный, когда сплю, и ты просто обожаешь смотреть на меня во сне. Признайся, какие грязные мыслишки приходили тебе на ум?

Пойманный в ловушку, Лань Ванцзи издал какой-то сдавленный звук, который, наверное, должен был быть стоном, и предпринял попытку вырваться из рук Вэй Усяня и прекратить это безобразие, но тот стиснул его талию сильнее, задрал рубаху, обжигая настойчивым прикосновением, и продолжил соблазнительно вещать, ни на секунду не отводя гипнотизирующих глаз:

— Эх, не хотел тебе говорить, но обычно я прикидываюсь спящим, пока ты смотришь на меня, гладишь по волосам и целуешь в лоб и щеки. Знал бы ты, как тяжело держать лицо, когда второй молодой господин Лань втихую любуется мной и влюбленно вздыхает.

Он едва ли не в прямом смысле, словно заглядывая под кожу, мог рассмотреть, как кровь второго Нефрита хлынула по венам от сердца к щекам и, что совсем неудивительно, к паху. В первом случае — от смущения, а во втором — от раскрытия сокровенной тайны и томного шепота. Лань Ванцзи стало совестно. Но не за свой поступок, а за то, что поймали. Хотя, по мнению Вэй Усяня, в этом не было ничего предосудительного.

Лань Ванцзи шумно сглотнул, борясь с жгучим желанием развернуть зарвавшегося юношу к себе задом, а затем разложить и втрахать в любую горизонтальную поверхность. Впрочем, можно и в вертикальную, Вэй Усянь не возражал. Кадык на шее второго Нефрита перекатился, так и напрашиваясь на укус, из приоткрытого рта выпорхнул заглушенный стон, по виску прочертила дорожку переливающаяся на свету бисеринка пота. От дикого, словно первородный грех, взгляда волосы на загривке встали торчком, а в горле сперло дыхание. И Вэй Усянь подумал — была не была. Он, не признающий полумер, пошел дальше, напрочь убивая всю серьезность момента и буквально приговаривая себя к беспощадному наказанию. Сжав затвердевшую плоть через ткань, юноша начал водить рукой, добивая второго Нефрита, стремясь поскорее забраться к нему в штаны и накрыть пальцами влажный, истекающий смазкой член, обхватить толстый ствол, выписать на нем языком все, что только душе угодно, но Лань Ванцзи — это Лань Ванцзи. Он кое-как изловчился, стискивая побелевшие губы и скрипя зубами, выкрутился из чужих рук, упорно скрывая свою дрожь, поправил изрядно помятую одежду и, отвернувшись, буркнул через плечо:

— Бесстыдник.

И пошел прочь с кухни, сгорая от стыда и возбуждения.

Озадаченный недвусмысленным отказом, Вэй Усянь немного постоял на месте, бестолково смотря на ведро, а затем, встряхнувшись, кинулся следом и, позабыв о том, что рядом спит Сюэ Ян, заверещал:

— Эй, Лань Чжань, ну ты чего? Обиделся? Смутился? Подожди, Лань Чжань!

Как бы ни фурчал Вэй Усянь накануне, принижая значимость медитации, утром он как миленький проснулся, проделывая все утренние процедуры с закрытыми глазами, поплелся за Лань Ванцзи на улицу и уселся в позу лотоса на постеленный на сугроб плащ. Он ни разу в жизни не занимался чем-то подобным и, если честно, не представлял, как вообще можно добровольно просидеть несколько часов в одной позе. Ничего не говоря, не двигаясь, пытаясь отыскать какой-то условный винтик, отвечающий за равновесие и дарующий контроль над тем, что в принципе неподвластно контролю. Какой в этом смысл? А смысл, по словам Лань Ванцзи, был и не малый. Именно медитации, если верить толстенным трактатам заклинателей, могли реализовать план по подчинению любой энергии, даже тьмы. И на это ушли следующие несколько недель.

Каждое утро Вэй Усянь медитировал. Минуя череду собственного гундежа и через не хочу, он садился на снег, ведь Лань Ванцзи заявил, что свежий воздух создает более благоприятную среду для единения с самим собой, и медитировал под голос и указки второго Нефрита, который беспрестанно им понукал.

— Сядь подобающе.

— Лань Чжань!

— Во время медитации запрещено разговаривать.

— Ну Лань Чжань!

— Мы еще не закончили.

— Лань Чжа-а-а-ань!

Конечно же, первые дни он капризничал, жаловался на скуку, сачковал и больше придуривался, нежели по-настоящему познавал закоулки своего духовного мира, но потом, прочувствовав всю важность таких медитаций, подкрепленную первыми признаками улучшений, начал самостоятельно настраиваться и выкладываться на полную катушку. Лань Ванцзи всегда направлял его, рассказывал, как сделать лучше, как просеять тьму по каналам, как повлиять на нее голосом разума. Разумеется, все это было чисто гипотетически, поскольку Лань Ванцзи действовал исходя из своих знаний о светлой энергии. Тьма же была инородной, поэтому вовсю противостояла попыткам усмирения, насылая на Вэй Усяня прорву физических недомоганий — после каждой медитации у него раскалывалась голова, будто в воздухе что-то трезвонило, мышцы лишались тонуса, а под конец дня он и вовсе падал без сил на подстилку и вырубался за две секунды. Однако на следующее утро, едва на небе обозначались первые мазки рассвета, он просыпался с еще большей готовностью взять власть над строптивой материей.

— Пропусти тьму через себя. Распредели ее по рукам и ногам. Почувствуй ее силу в мышцах. Слейся с ней, — размеренно шептал Лань Ванцзи, стирая грани между эфемерным и осязаемым.

За эти недели Вэй Усянь узнал и усвоил новое для себя слово — дисциплина. А также научился сидеть на одном месте с прямой спиной, молчать, мыслить глубже, но все это — капля в море, переменный успех. Если на таких своеобразных занятиях он мог похвастаться какими-никакими подвижками, то в лесу, во время охоты на мертвецов, которые все прибывали и прибывали на зов тьмы, дело шло гораздо хуже. Они не слушали приказов, просто восседали вокруг оболочки своего хозяина, коей являлся Вэй Усянь, на коленях и рычали. Вэй Усянь и так и сяк воздействовал на них, но все это было не эффективнее, чем кол на голове тесать.

И во время очередной медитации юноша вдруг задал вопрос:

— Лань Чжань, почему она слушалась меня раньше, когда я убивал Вэнь Жоханя и его свиту?

Он поежился от холода и нерушимой тишины. Наверное, Лань Ванцзи снова скажет что-то вроде: «Болтать во время медитации запрещено», но в этот раз он смилостивился и решил удовлетворить любопытство Вэй Усяня:

— Это было в ваших общих интересах. Теперь твой интерес — подчинить ее, поэтому, разумеется, ей это не нравится, — он помолчал некоторое время и вскоре добавил: — Я заметил, что зачастую вы действуете раздельно друг от друга.

Вэй Усянь приоткрыл левый глаз:

— О чем ты?