3.15. Клятвы и поклоны (1/2)

— Вэй Ин, можно мне войти? — уже третий раз за минувший час Лань Ванцзи постучал в дверь каморки и услышал ответ, нисколько не отличающийся от предыдущих:

— Еще пять минут!

— Мгм, — с сожалением вздохнул Лань Ванцзи и бездумно погладил гладкую поверхность двери. — Не торопись.

В глубине души ему чертовски сильно хотелось войти внутрь и взглянуть на Вэй Усяня хотя бы одним глазком, но тот строго-настрого запретил, сказав, что они не должны видеться до того момента, когда все приготовления будут завершены. По этой весомой или же совершенно глупой причине второй Нефрит и топтался у двери, иногда нарезая круги по комнате и отвлекаясь от внутренних переживаний посредством любезной беседы с даочжанами, которые сидели на кухне и с интересом наблюдали за развернувшейся с утра пораньше суматохой.

Сам Лань Ванцзи уже давно собрался. Сцепив зубы, он втиснулся в купленные юношей одежды, боясь, как бы они не разошлись по швам, завязал пучок на макушке и постарался сконцентрироваться, хотя мысли по-прежнему с неуемной скоростью разбегались по голове и отказывались складываться в единое целое. На все про все у него ушло пятнадцать минут, поэтому он и не понимал, зачем битый час торчать в каморке, но, возможно, отчасти это объяснялось тем, что Вэй Усянь просто-напросто нервничал, поскольку утром его взвинченное до крайности состояние было слишком заметным, особенно в тот момент, когда он опрокинул на себя пиалу с чаем и пустился сотрясать стены похоронного домика руганью, чего раньше себе не позволял. По крайней мере, не в присутствии даочжанов и ребенка.

Время, как и всегда бывает при ожидании, тянулось мучительно долго, но, если верить поговорке, чем дольше ждешь, тем слаще будет награда. Лань Ванцзи передернул плечами и едва не закашлялся. Алые одежды не были испещрены обилием вышивки и украшений из бусин, чем часто грешили богатые кланы, даже клан Гусу Лань, и оказались чрезвычайно легки и приятны к коже, однако имелся у них один существенный недостаток — теснота в груди. Чтобы хорошенько вздохнуть и тем самым успокоить расшалившиеся нервы, приходилось поднапрячься и приложить немалые усилия. И все же, несмотря на такой весьма дискомфортный пустяк, Лань Ванцзи нравились эти одежды. В особенности тем, что их купил Вэй Усянь.

— Не так туго, Ян-Ян, ты меня придушишь! — раздался крик за дверью, а вслед за ним прилетело злое:

— Да поскорей бы уже, тебе не угодить!

Без малейших раздумий Лань Ванцзи рванул к двери, намереваясь помочь, однако быстро вспомнил просьбу, нет, даже не просьбу, а приказ Вэй Усяня, и остановился. Из каморки все еще доносились звуки эмоциональной тирады и шелест ткани. Лань Ванцзи занес кулак, чтобы снова постучать и хотя бы удостовериться в том, что никто не отхватил смачных тумаков, да так и остался с поднятой рукой и зудящим ощущением внутри живота, там, где на полной мощности работал даньтянь, распространяя по венам светлую энергию. По правде сказать, второй Нефрит тоже нервничал, просто упорно не подавал виду, не желая проецировать свои страхи на остальных. Еще до знакомства с Вэй Усянем он знал, что рано или поздно его заставят жениться, вопреки незаинтересованности в браке, вопреки тому, что супружеская жизнь и все ее составляющие, в том числе физическая близость, ему нисколько не импонировали и как-то терялись на фоне всего, что он действительно любил — учеба, охота, музицирование и саморазвитие. Однако он не посмел бы препираться и смирился бы со своим долгом. Таков удел всех наследников клана — заключить удачный союз и продолжить род. В давно ушедшие времена он высоко ставил желания семьи. Гораздо выше, чем свои собственные. И, наверное, он бы женился на прекрасной девушке, испортив ей жизнь своей холодностью и равнодушием, если бы не судьбоносная встреча, благодаря которой он переменил свое мировоззрение и научился помнить не только о чужих нуждах.

Безусловно, Лань Ванцзи провел много времени в размышлениях о браке с Вэй Усянем. На самом деле эти думы преследовали его с первой ночи, проведенной на постоялом дворе. Он никогда не жалел о ней и том, что поддался тогда на провокации и сорвался, взял то, что ему предлагали, и отдал взаимен свою невинность и сердце, нарушив при этом запрет на интимную связь вне брака. За такой проступок людей голышом бросают в свинарник, впрочем, его наказание было намного хуже — быть вдали от любимого человека, не зная, жив он или мертв, не имея возможности спасти его или хотя бы выбраться наружу. При одной мысли о тех днях в груди возникало нечто колючее, неподъемное, тянущее к самому дну, но с каждой увиденной улыбкой на лице Вэй Усяня, с каждым словом, срывающимся с его губ, с каждым касанием это новообразование, сотканное из ядовитой ртути, рассеивалось и исчезало. Однако не один Лань Ванцзи мучился воспоминаниями. Он чувствовал, что втайне Вэй Усянь стыдится того, что его нельзя назвать безупречно чистым и неопороченным, стыдится того, что по всему его телу невидимой россыпью разбросаны чужие прикосновения, стыдится своего печального опыта в замужестве и того, что для него этот брак не будет первым. Юноша не говорил об этом напрямую — Лань Ванцзи читал это в его серых глазах.

И однажды, еще во времена того визита и стремительного сближения, Лань Ванцзи пообещал себе, что после свержения солнца, после расторжения брака Вэй Усяня и Вэнь Сюя путем гибели второго, он сделает все согласно традициям и докажет, что ему плевать на прошлое юноши. Плевать на то, что кто-то станет судачить и насмехаться над их браком, плевать на то, что многие члены семьи не одобрят подобный союз. Он бы обязательно уговорил брата устроить самую лучшую церемонию, полагая, что Вэй Усянь нуждается в этом — в настоящей свадьбе, торжестве и прочих атрибутах. Поэтому Лань Ванцзи и не спешил с разговорами, ждал, пока все устаканится, пока они вернутся в Облачные Глубины, передохнут после тяжелых событий, а уже потом с чувством, с толком и расстановкой подумают о свадьбе. Но Вэй Усянь ясно дал понять, что ему не нужна церемония, пиршество и вытекающее из этого столпотворение. Как Лань Ванцзи читал в чужих глазах сомнения, так и Вэй Усянь превосходно улавливал все колебания второго Нефрита. И в преддверии сегодняшнего дня он объяснил, почему свадьба вдали ото всех — идеальный для него вариант. У него уже была якобы настоящая свадьба с изысканными вкусностями и вином, украшениями, подарками и гостями, треть из которых знала и отчетливо видела, что юношу принуждают. И закончилась эта свадьба в таких же тонах, в каких и началась, — в кроваво-красных, размазанных по белоснежной простыне. Слушать подробности, о коих раньше Лань Ванцзи лишь догадывался, было сложно и невероятно больно, поскольку прежде Вэй Усянь упоминал тот день лишь урывками и никогда не расписывал его в пугающих и доскональных деталях. Если свадьба — это результат угроз и насилия, то никакие богатства и помпезные элементы ее не скрасят, однако если союз заключается между двумя влюбленными людьми, то место ее проведение становится лишь незначительным компонентом, который не несет в себе никакой важности. И после этого печального, словно безбрежный океан скорби, разговора Лань Ванцзи окончательно убедился в том, насколько они с Вэй Усянем схожи во взглядах. Невзирая на разное воспитание, характер, темперамент, он смотрели в одном направлении — ухабистом, переполненном препятствиями и передрягами, но неизбежно ведущем к взаимной любви и счастью.

Лань Ванцзи в очередной раз перевел взгляд на плотно закрытую дверь, разгладил складки на красной ткани, прослеживая кончиками пальцев золотые нити, и вздрогнул, когда услышал резкий стук. Из каморки, громко топая пятками по полу и хлопая в ладоши, сияющим мотыльком выпорхнул Сюэ Ян, а через пару секунд... Через пару секунд перед словно приклеенным взглядом Лань Ванцзи появился Вэй Усянь. Плавной и грациозной походкой юноша шагал в сторону возлюбленного, с нетипичной робостью перебирая в руках шнурки, и застыл в чжане от него, призывно выгнув бровь.

Время остановилось. Мир вокруг замер и перестал существовать. Ком в горле сладкой пилюлей заблокировал поступление кислорода. Зрачки Лань Ванцзи расширились и заполнили чернотой янтарь. Внутри все затряслось, заколыхалось, надломилось, треснуло и разлетелось на иверни, как стекло из-за скачков температуры. Второй Нефрит не мигая смотрел на Вэй Усяня, смотрел на соблазнительную фигуру, скрывающуюся под чрезмерно облегающим ханьфу, смотрел на белое лицо, оттеняемое насыщенным красным цветом, смотрел на длинные волосы, убранные в аккуратный пучок с выпущенными у румяных щек прядями. Смотрел и не мог унять обуявшую его сердце дрожь. Впрочем, он даже не старался, потому что страстно желал прочувствовать ее полностью. Ему казалось, что его взор уже давно замылился, ведь они с Вэй Усянем почти никогда не расставались, однако каждый день он видел юношу в новом свете. Замечал то, что было недоступно его зрению раньше, например, очаровательную родинку под левым глазом, или почти неуловимую асимметрию бровей, или слегка вздернутый кончик носа, или словно прочерченную углем линию ресниц.

Через минуту смятение не ослабло, и пока Лань Ванцзи пребывал в очевидной для всех прострации, Вэй Усянь игриво улыбнулся и, покружившись вокруг своей оси, прощебетал:

— Как я выгляжу?

Лань Ванцзи вдруг ощутил себя юнцом, откатившимся назад в развитии. Как говорить? Как нормально мыслить? Как вытолкнуть из горла хотя бы один звук? Харизматичная улыбка напротив и взгляд, источавший не что иное, как любовь и безграничную нежность, опасным веществом всасывались в кровь и вместе с ней ударяли по затылку и вискам, лишая тело возможности двигаться и замедляя крутящиеся в голове шестеренки.

— Ты... — прохрипел Лань Ванцзи, чувствуя на себе любопытные взгляды и жар, опаляющий щеки.

Ноги сами повели его ближе к Вэй Усяню. На грудь, облаченную в простроченную позолотой ткань, легли теплые руки. Подбородок защекотал воздух, пропахший травяной настойкой и мыльным корнем.

— Я? — тихо проговорил Вэй Усянь.

— Ты... — снова повторил Лань Ванцзи, словно позабыл другие слова.

— Очень красивый? — уточнил Вэй Усянь с неприкрытой долей шутки, буквально сняв с языка, и Лань Ванцзи кивнул.

От красоты Вэй Усяня захватывало дух и пережимало сердце. Позвоночник прострелил характерный озноб, сопровождаемый горячей пульсацией. Из-за стука крови в голове можно было оглохнуть. В глазах все отливало красным — эти утонченные черты лица, эти губы с ухмылкой, эти серые глаза с длинными ресницами, эти эмоции, сверкающие таким же потрясением, что явственно проглядывало на лице второго Нефрита. Оглядев Лань Ванцзи с ног до головы, Вэй Усянь с чувственной интонацией воскликнул:

— Лань Чжань, ты... Ты тоже очень красивый. Я и не предполагал, что тебе так пойдут красные одежды. Точнее, предполагал, но предполагать и видеть — это разные вещи. И я...

Кровь хлынула к щекам. В ушах стоял гул. Дыхание все еще оставалось до боли поверхностным, отчего под ребра словно бы вкручивали острие ножа. Лань Ванцзи с превеликой радостью дослушал бы переливы осипшего из-за волнения голоса, но совладать с желанием, затмевающим рассудок, было невозможно. Эти алеющие от укусов губы так и манили, завораживали, влекли, и он, конечно же, подался вперед, чтобы впиться в них, однако Сюэ Ян резво вклинился между захлестнутыми страстью юношами и, дернув второго Нефрита за подол ханьфу, назидательным тоном произнес:

— До свадьбы целоваться нельзя.

Вэй Усянь, предвкушающий момент, когда их губы сольются в поцелуе, осоловевшим взглядом посмотрел на ребенка и тут же согласился с ним:

— Действительно, Ханьгуан-цзюнь, — и уже тише добавил: — Давай-ка умерим свой пыл.

Лань Ванцзи качнул головой. Стоило вести себя более целомудренно рядом с другими людьми. Даже если в мыслях уже вовсю горел пожар, метающий обжигающие искры, даже если все естество трепетало, даже если внутренности колотило и ломало, даже если спровоцированная восхищением блажь уже плотно цеплялась за разум, вытесняя остатки здравого смысла. Но он мог выразить свои чувства немного иначе — коснувшись запястья Вэй Усяня, Лань Ванцзи подтянул его к себе и накрыл губами тыльную сторону ладони, а затем с наслаждением взглянул на то, как розовый цвет на щеках юноши переходит в красный, подстать свадебным одеждам, как из быстро вздымающей груди вырывается изумленный вздох, больше похожий на стон.

Очевидно, даочжаны, молчавшие до сего момента, посчитали, что его интимность уже подобралась к той самой грани, когда невинная нежность перерастает в нечто бесстыжее и развратное. Они синхронно поднялись со своих мест, обрывая обмен многообещающими взглядами, и, приблизившись к юношам, осмотрели их с одобрением. Сяо Синчэнь вынул из-за пазухи мешочек голубого цвета и протянул его Лань Ванцзи:

— Мы приготовили для вас небольшие подарки.

Сделав над собой усилие, Лань Ванцзи оторвал глаза от лица Вэй Усяня и сразу же попытался отказаться, вкладывая в свои слова максимальную учтивость:

— Вам не стоило тратиться на нас.

— Ну какая же свадьба без подарков? — сказал Сяо Синчэнь и достал из мешочка шпильку, украшенную искусственной орхидеей.

На языке цветов орхидея означала утонченность, скромность, изящество. И предназначалась она для Лань Ванцзи. Чувствуя, как из-за приятного и широкого жеста смущение в груди идет по нарастающей, второй Нефрит поклонился даочжану, а тот, в свою очередь, коснулся его подбородка пальцами, приподнял его и мягко спросил:

— Позволите?

Лань Ванцзи заглянул в большие и пышущие добротой глаза. Сяо Синчэнь был его ровесником, но почему-то казалось, будто он старше и мудрее на несколько лет. Такие чувства Лань Ванцзи испытывал только рядом со своим братом — с таким же мудрым, добрым и благородным мужчиной. Под ложечкой засосало из-за тоски по дому и грусти оттого, что глава клана Лань сейчас далеко и из-за обстоятельств не может присутствовать на этой бесхитростной свадьбе.

— Буду вам признателен, — ломким хрипом ответил Лань Ванцзи, отгоняя от себя печаль, и Сяо Синчэнь заботливым движением вставил шпильку в его пучок.

Сун Цзычэнь, стоявший рядом, вдруг окинул пристальным взглядом Вэй Усяня и даже слегка улыбнулся. На его ладони лежала такая же шпилька, но не с орхидеей, а с лотосом. Цветок, который растет в болоте и через ил и темную воду тянется к свету, который символизирует возрождение, силу, духовную красоту.

Засмотревшись на розоватые лепестки, Вэй Усянь дрогнувшим голосом спросил:

— Это мне?

Сун Цзычэнь снова улыбнулся, дотронулся до его плеча и молвил:

— Она подходит вам, как никому другому.

Смахнув со щеки слезу, Вэй Усянь склонил голову, чтобы даочжан смог украсить его прическу, и, разогнувшись, улыбнулся еще ярче, ввергая всех присутствующих в волны ослепительного счастья.

— Спасибо, — одновременно проговорили юноши.

Внезапно рядом с ними замельтешил озорной вихрь в лице перевозбужденного Сюэ Яна. Ребенок, размахивая двумя мешочками, сумбурно заголосил, заскучав без прикованного к себе внимания:

— Я тоже! Я тоже приготовил подарки для гэгэ!

Все взоры, подернутые веселым упоением, обратились на Сюэ Яна. Подобрав подол ханьфу, Вэй Усянь присел на корточки и поинтересовался:

— Ты сам купил?