3.1. Новая страница (1/2)

Кап-кап-кап. Капли дождевой воды беспрестанно стучали по половицам, которые уже затронула гнильца из-за постоянной влажности, и даже специально подставленное ведро под пробоину не спасало от надоедливых неприятностей в виде лужицы. Начался сезон дождей, самый расцвет осени. Лань Ванцзи встал с циновки, нашел тряпку, старательно вытер пол и, отжав воду в ведро, вернулся на прежнее место, чтобы еще немного поспать, как вдруг его вниманием завладело мечущееся по кровати тело. Вэй Усянь стонал во сне, размахивал руками, словно нацеливаясь на кого-то, бессвязно бормотал. Черные и взмокшие волосы расползлись по подушке, искусанные губы то и дело шевелились, подрагивали, пока с них срывался шепот, чередующийся со скулежом, заставляющим кровь стынуть в жилах. Лань Ванцзи втянул носом воздух и сжал переносицу. Как же он устал. Устал не от проблем, не от истошных воплей, служивших своеобразным сигналом к пробуждению, и не от того, что приходилось посреди ночи вскакивать и в срочном порядке утешать юношу, впавшего в истерику. Он устал от собственного бессилия. Все, что он мог сделать, это обнимать, целовать, бережно баюкать в своих руках и слушать, как Вэй Усянь хнычет, плачет, задыхается, если слез уже не оставалось, но это не панацея от всех бед, а самообман. Спустя время Вэй Усянь успокаивался, приходил в себя, послушно пил принесенную воду, справлялся с икотой, вызванной слезами, и осознавал, что рядом, кроме Лань Ванцзи, никого нет, а все демоны дурных снов, насланные мрачным прошлым, уже растворились в тусклом свете. Однако следующей ночью ситуация повторялась с большим размахом, вплоть до вырванных волос и изломанных до мяса ногтей, которыми Вэй Усянь шкрябал по кровати.

Минул целый месяц с тех пор, как юноши воссоединились и пустились в бега. Сменив клановые ханьфу на неприметные одежды, распрощавшись с роскошью, они остановились в захудалом поселении, где люди, несмотря на бедность и вечную непогоду, угрожавшую посевам, были отзывчивыми и добрыми. Теперь в их запасе имелся лишь мешочек, негусто набитый серебром, и стоимость комнаты на постоялом дворе сильно била по карману, однако здесь им несказанно повезло. Хозяйка заведения — пышнотелая и простодушная женщина с родинкой над губой — располагала также парой домиков на отшибе. И именно там Вэй Усянь и Лань Ванцзи обосновались. В их распоряжении был целый лес, неглубокое озеро без лишней живности и ветхий, нуждающийся в реставрации домик. Новое жилище находилось вдали от заклинателей и простолюдинов и несколько отличалось от того, к чему юноши за время своего проживания в богатых кланах привыкли. Крыша подтекала, об этом хозяйка предупредила в первую очередь. Однако помимо этого в помещении неприятно пахло сыростью и затхлостью, на кухне кишело семейство тараканов, на стенах обнаружилась плесень, а тюфяк на единственной кровати разъели неизвестные насекомые. Зайдя внутрь, юноши переглянулись и испытали одинаковое желание бежать сломя голову. Но разве были у них пути отступления? С горем пополам они привели домик в более или менее сносный вид, прикупили несколько вещиц для уюта, обжились и свыклись со своим нынешним положением. Вот только с крышей Лань Ванцзи пока что не успел разобраться, поскольку деньги закончились в первую же неделю. Все серебро ушло на еду, необходимые для Вэй Усяня лекарства, элементы быта и оплату за домик на три месяца вперёд. Отдавая деньги хозяйке, Лань Ванцзи от всего сердца надеялся, что в ближайшее время они вернутся в Облачные Глубины, однако вопреки надеждам, никаких вестей от брата он так и не получил ни через неделю, ни через месяц.

Назло беспощадной судьбе и року, юноши не унывали. Они потуже затянули пояса и приспособились к нищете. Вэй Усянь еще в детстве столкнулся с нехваткой средств для существования, а Лань Ванцзи хоть и не знал, каково искать среди гнилых фруктов хотя бы один неиспорченный плод, все же раньше вел весьма аскетичный и не склонный к излишествам образ жизни, и поэтому быстро приноровился. В один день им не хватило денег даже на ужин, и тогда Вэй Усянь, отыскав в мешочке цянькунь свой изумрудный браслет, предложил продать его. Конечно, второй Нефрит сохранил остатки достоинства и ни за какие коврижки не продал бы драгоценности возлюбленного, но уступил, когда тот бросил безразличное:

— Мне он не нужен.

После сытного ужина Лань Ванцзи пришел к выводу — дальше так продолжаться не может, иначе они распродадут все вещи, чтобы элементарно добыть себе пропитание, и на следующий день явился на постоялый двор и выпросил у хозяйки постоялого двора работу. Представить элегантного второго Нефрита в обстановке пристанища разносортной публики, среди которой встречались и приличные люди, и самый настоящий сброд, было невозможно, и все же он весьма органично вписался и незамедлительно приступил к выполнению своих обязанностей. Работенка ему досталась не из легких. Он трудился не покладая рук с утра до вечера, обслуживал столики, драил полы, отмывал посуду от объедков, лишь бы прийти домой с выручкой и незатейливым подарком для Вэй Усяня. Тот, кстати говоря, отреагировал неоднозначно. Лань Ванцзи, разумеется, раскрыл всю правду без утайки, и Вэй Усянь в тот вечер вспылил, убежал куда-то в лес, проклиная самого себя за доставленные неудобства, а потом примирился, когда второй Нефрит нашел его, прижал к дереву и, размягчая хребет злости вдумчивым и нежным голосом, разложил все по полочкам, обосновал каждое свое действие. Иногда он ни с того ни с сего снова поднимал эту тему, настырно твердил, что это неправильно, что столь сильный заклинатель не должен растрачивать свой потенциал и прислуживать всяким пьяницам, которые чего доброго еще и разинут рот на неопороченную честь, что лучше он сам устроится прислугой, что ему не впервые выполнять грязную работу, но как бы он ни притворялся, как бы ни укрывал свои чувства пышущей здоровьем оболочкой, Лань Ванцзи всерьез переживал за его моральное состояние, и не напрасно.

Их жизнь напоминала сахарную конфету. Ее долго смакуешь, пережевываешь и наслаждаешься вкусом, а потом вскрикиваешь от боли и понимаешь, что весь язык покрыт кровавыми язвами, ведь какой-то злоумышленник напичкал конфету стеклянным крошевом. Днем Вэй Усянь плескался в озере, собирал цветы, грибы и ягоды, гулял меж магнолий, камелий и сосен, что росли близ их жилища, но по ночам всплывала на поверхность печальная подноготная. Юноша боялся спать в темноте, и Лань Ванцзи заимел привычку ставить около кровати бумажный фонарик, однако на этом приступы паники не завершились. Вэй Усянь мог трещать без умолку, весело хохотать, а потом внезапно перемениться до неузнаваемости, уставиться в одну точку и замолчать. И в один из переломных моментов Лань Ванцзи, ощущая тяжесть громадного камня на сердце, признал горькую истину — каким бы сильным и смелым ни был Вэй Усянь, несколько месяцев, проведенных во мраке, сломали его. Сломали настолько, что он перестал различать сон и реальность.

Вот и сейчас Вэй Усянь, погрузившись в лихую воронку кошмара, жмурился, мычал, кусал одеяло, оставляя на голубой ткани мокрое пятно, и колотил руками и ногами по тюфяку.

— Выпусти меня, пожалуйста, выпусти, — он размазал слезы и пот по лицу, дернулся, будто кто-то влепил ему пощечину, и пронзительно закричал: — А-Сюй, мне больно!

И Лань Ванцзи тут же ринулся к нему, забрался на кровать, обнял подрагивающее тело, положил на неровно вздымающуюся грудь ладонь и послал немного светлой энергии к самому сердцу, выдерживая все удары, брыкания и звенящие крики прямо в ухо, от коих затылок и виски проламывало тупой болью.

— Проснись, Вэй Ин, проснись. Его здесь нет, он уже мертв.

Вэнь Сюй действительно уже мертв. Мертв больше месяца. Его разрубленное тело давно превратилось в почву для сорняка, но его присутствие где-то за пологом пространства было слишком ощутимым. Он словно издевался, бродил туда-сюда невидимкой и давил на Вэй Усяня, порождал в неуравновешенной психике призрачные галлюцинации. И каждый день Лань Ванцзи молился, чтобы тень поганого мерзавца унесло ветром на край света.

Вскоре Вэй Усянь очнулся. Он раскрыл заплаканные и опухшие глаза, посмотрел на Лань Ванцзи и потянулся к нему, крепко сжимая его предплечья, как утопающий держится за деревянный поплавок. Долгое время они сидели молча, не объясняясь, не разговаривая, не нарушая фикцию спокойствия, а затем Вэй Усянь выпутался из чужих рук, вытер дорожки слез и подал голос:

— Как он умер?

До этой секунды они ни разу не упоминали ни Вэнь Сюя, ни его гибель, ни мучительные месяцы разлуки. Зачем растравливать душу, когда страница перелистнулась, когда отношения выстраивались заново, когда все страдания улеглись? Но улеглись они только для Лань Ванцзи. Вэй Усянь же, являя счастливую улыбку, разлагался изнутри, и второй Нефрит своими попытками уберечь подталкивал его к окончательному падению. Они не спали в одной постели, поскольку Лань Ванцзи стремился отгородить любимого от уродливых следов прошлого, которые шрамами усеяли прежде гладкую кожу. Вэй Усянь не готов. Он снова примет все близко к сердцу, снова начнет винить себя, снова угодит в сети безумия и дойдет до крайней точки невозврата. Поэтому Лань Ванцзи отдалялся от него, целомудренно целовал в лоб или щеки, никогда не опускал руки ниже пояса, не раздевался перед ним и уходил спать на циновку, будучи неуверенным в собственной стойкости и силе духа. И вскоре между ними разверзлась пропасть, а на дне — опасно заостренные глыбы льда. Вэй Усянь нуждался в близости, нежности и ласке, а Лань Ванцзи не мог обеспечить его этим без вреда для неокрепшего разума. Не получив должной поддержки от возлюбленного, Вэй Усянь сам вознамерился облегчить положение и искренне верил, что подробный рассказ о смерти своего мучителя ему в этом поможет. И Лань Ванцзи рассказал все до малейшей детали.

Через несколько минут он замолк и перевел взгляд на Вэй Усяня. Тот слушал внимательно и жадно, как наивный ребенок слушает байки уличного торговца фальшивыми артефактами, впитывал каждое слово, и неожиданно на его глаза навернулись слезы. Он поспешно смахнул их, прикинувшись, будто в глаз попал волос или соринка, однако его лицо выдало все остальные чувства. Подобная реакция навела второго Нефрита на пугающие мысли, и он, стиснув волю в кулак, решился задать вопрос:

— Тебе жаль его?

Вэй Усянь отвернулся, обхватив руками подрагивающие плечи. Ночная рубаха немного сползла вниз, волосы прилипли к оголенной шее.

— Вэнь Жохань был для меня отцом, а Вэнь Сюй — братом, — рот его растянулся в кривой усмешке. — Знаешь, он относился ко мне с теплотой, защищал от завистливого Вэнь Чао и от учителей, когда те отчитывали меня за проделки или намеревались отшлепать, чтобы преподать урок. Я ведь был очень озорным ребенком, но А-Сюй говорил, что ему нравится это во мне, что я не должен меняться и угождать всяким старикам. Что я прекрасен такой, какой есть. На мой тринадцатый день рождения он подарил мне лук. Очень красивый, дорогой, из тутового дерева. После этого он постоянно зазывал меня в лес, учил стрелять, хвалил, если у меня получалось, и просил не расстраиваться, если нет. Каждый день мы проводили вместе, даже ночью наотрез отказывались отлипать друг от друга. По ночам мы мастерили шалаш из одеял и подушек, там А-Сюй читал мне какие-то книжки про приключения. Я редко дослушивал их, засыпал еще на первых страницах, и тогда он относил меня на свою кровать, сидел рядом и держал за руку. На следующее утро наше веселье продолжалось. Мы носились по улицам и играли, хотя А-Сюй не особо интересовался дурачливыми забавам, но со мной он становился другим. Жизнерадостным, счастливым, менее серьезным.

Вэй Усянь вдруг замолчал, восстанавливая сбившееся дыхание и проводя ладонями по плечами, в надежде избавиться от дрожи и озноба, а затем повернулся к Лань Ванцзи и гневно воскликнул, сверкая глазами:

— Я любил его, любил всей душой, как старшего брата, который всегда будет меня оберегать, который никогда не даст в обиду. Я не мог представить свою жизнь без него. Даже когда внутри меня заперли тьму, он был моим единственным лучиком света, — он снова понизил голос, кривясь и заливаясь непроизвольными слезами. — А однажды ночью этот лучик света заявился в мои покои и попытался изнасиловать меня. Я плохо соображал в тот момент, вырывался, кричал, звал на помощь и почему-то до последнего верил, что он шутит. Пока не увидел то самое выражение на его лице. Он улыбался. Так радостно и широко. Слушал мои крики, сжимал запястья до синяков и улыбался, будто одни мои страдания, будто власть надо мной возносят его в высшему пику удовольствия.

Лань Ванцзи как громом пораженный застыл на месте, слыша стук капель или же собственного пульса. В горле пересохло, голову сдавило тугими тисками, и он не сумел проронить и слова. Боль, нанесенная посторонним человеком, несопоставима с болью, причиненной тем, кому ты доверял и кого любил. Вэй Усянь прокашлялся, вновь облачился в броню безразличия и жестко отчеканил:

— Так что — да, мне жаль. Жаль, что я не прикончил его сам, но смотреть, как он умоляет меня о смерти, было гораздо веселее, — легонько отпихнув от себя второго Нефрита, он поднялся с кровати. — Не бери в голову, Лань Чжань. В конце концов, ты не нанимался мне сопли вытирать.

Скрепя сердце, Лань Ванцзи не стал комментировать услышанное, ведь Вэй Усянь ясно дал понять — разговор окончен. Однако чем больше негативных эмоций юноша копил в себе днем, тем яростнее те выплескивались ночью. И Лань Ванцзи был не в силах на него повлиять. Вэй Усянь тем временем беззаботно расчесал волосы, собирая их в высокий хвост на затылке, пошлепал себя по щекам и без предупреждения сорвал ночные одеяния. Лань Ванцзи, словно окунувшись в кипяток, сию же секунду отвел взор, стараясь не смотреть на обнаженную спину, ягодицы, бесконечные ноги и член, показавшийся в просвете между бедрами. Воздержание, дисциплина, медитация. Вэй Усянь едва оправился от кошмара, и Лань Ванцзи не имел никакого морального права пялиться на него и помышлять обо всяких непристойностях. Янтарные глаза скрылись под рядом пушистых ресниц. Конечно же, от Вэй Усяня не утаилось то, что второй Нефрит тщательно контролировал позывы плоти, постоянно отворачивался и смотрел куда угодно, только не на него, но ничего не говорил по этому поводу. Не спрашивал, почему Лань Ванцзи мерзнет на полу, а не спит в теплой постели, не допытывался, почему поцелуи прекращаются в тот момент, когда он как бы невзначай придвигается ближе и потирается бедром. Ему было все равно. Однако Лань Ванцзи понимал — это не продлится вечно. Однажды Вэй Усянь захочет выведать причину такой холодности. Однажды собственная страсть выжжет его изнутри. Однажды их отношения, которые на деле оказались не такими уж и идеальными, посыплются обломками на землю, если вовремя не смазать их костяным клеем. И Лань Ванцзи до чертиков страшился этого момента.

Закончив утренние сборы, Вэй Усянь заявил, что ему нужно проветриться и умчался на улицу, не слушая аргументов против и игнорируя моросящий дождь и порывистый ветер. И Лань Ванцзи не посмел противиться. Вероятно, недолгая прогулка действительно успокоит юношу, раз уж второй Нефрит перестал быть для него опорой и поддержкой. Дожидаясь возлюбленного, Лань Ванцзи приготовил рисовую кашу на завтрак, заварил некрепкий чай, расставил тарелки по столу и уселся на циновку. Вэй Усянь ввалился в дом через несколько минут. В приподнятом настроении, с капельками дождя на растрепанных волосах и с букетом полевых цветов. Лицезрев улыбку на его лице, Лань Ванцзи и сам невольно улыбнулся. Всполохи счастья — редкость, ценность, необходимость. Вэй Усянь, хихикая и накручивая на палец темную прядь, глубоко поклонился, выставил руку с букетом перед Лань Ванцзи и со всей галантностью промолвил:

— Ханьгуан-цзюнь, окажите мне честь и примите сей скромный дар в знак моей любви и привязанности.

Он делал это каждый день. Притаскивал домой то огромные охапки пестрых цветов, то спелые ягоды шелковицы, завернутые в платок, то красивую бабочку, которую они, разумеется, потом отпускали. Лань Ванцзи несказанно радовали эти простые, но дорогие сердцу подарки. Послав Вэй Усяню красноречивый взгляд, он забрал цветы, отряхнул их от излишка влаги и поставил в глиняную вазу. В комнате разлился приятный запах дождя и пыльцы.

Покончив со скудным завтраком, Лань Ванцзи наспех переоделся, мысленно молясь о том, чтобы Вэй Усяню не приспичило зайти за ширму-гармошку, накинул на плечи их общий плащ и, пожалев о том, ему приходится оставлять любимого в одиночестве, отправился на работу.

Как и всегда, день тянулся очень медленно. С утра набежало множество гостей, и Лань Ванцзи, расторопно ступая между столиками, поднося добавку вина и еды, предлагая арахис и семена подсолнуха, протирая столики, к полудню выбился из сил. Выносливость на поле боя или ночной охоте — это одно, но общение с людьми затрачивает слишком много энергии, и, как ни крути, нужно было проявлять внимание и любезность к каждому посетителю, интересоваться их предпочтениями, рекомендовать блюда, выслушивать какие-то истории. Лань Ванцзи по возможности кивал, что-то отвечал, иногда вставлял слово или два, но гости по-прежнему натыкались на его равнодушие и недосягаемость. Будто перед ними стоял не прислужник, а человек более высокого статуса. Наблюдая за его скупой мимикой, величавой осанкой, грациозными и легкими движениями, слушая текучую и ласкающую слух речь, постояльцы вдруг ощущали себя каким-то несостоятельными невежами. От этого, конечно же, им становилось не по себе, и они стремились поскорее отделаться от этого чувства и от загадочного юноши, а Лань Ванцзи, хоть и не показывал явного облегчения, переходил к следующему столику, ненамеренно угнетая других людей своим незримым превосходством.

Ближе к вечеру, когда большая часть народа разошлась и за столиками восседала лишь горстка человек, заказавших чай, муж хозяйки заведения подозвал Лань Ванцзи:

— Юань Дао, поди сюда.

Лань Ванцзи откликнулся на имя, придуманное Вэй Усянем, и подошел к мужчине. Тот, поглаживая густую бороду, сказал:

— Ступай домой, постояльцев сегодня мало, мы сами справимся, — вспомнив о чем-то, он вдруг достал из-под стола плетеную корзину и впихнул ее в руки Лань Ванцзи. — Держи.

От корзины исходил четко выраженный аромат пресной воды и водорослей. Преисполнившись любопытством, Лань Ванцзи убрал ткань и посмотрел внутрь. На дне корзины лежали два жирных карася и кочан капусты. Не понимая, что от него требуется, второй Нефрит спросил:

— Что это?

Мужчина нахмурился и закатил глаза:

— Слепой, что ли? — грубоватый тон резанул по ушам. — Рыба да капуста. Мой брат сегодня наловил целое ведро, вот я и решил поделиться, авось добро ко мне вернется. Бери-бери, не стесняйся.

Совладелец постоялого двора славился своим скупердяйством, но, очевидно, дела шли совсем худо, и он таким слегка лицемерным способом решил попытать удачи и снискать расположения богов. Лань Ванцзи, как приличный человек, не берущий подачек, хотел было отказаться, однако вспомнил, что из съестного дома только рис и вяленое мясо. Коротко поклонившись, он произнес:

— Благодарю вас, господин.

Хозяин так и покатился со смеху:

— Какой я тебе господин? Потешный малый, ей-богу, — он вытер выступившие слезы и кинул Лань Ванцзи мешок. — На, еще редьки возьми, скажи жене похлебку сварганить.

Интеллигентная манера речи второго Нефрита сильно отличалась от говора простого люда, и он, дабы не вызывать подозрений относительно своего благородного происхождения, старался использовать разные заученные словечки, но иногда прокалывался на сущей ерунде, вот как сейчас. Пронзив все еще посмеивавшегося мужчину ледяным взором янтарных глаз, Лань Ванцзи зачем-то сказал:

— У меня нет жены.

Хозяин вдруг схватился за живот от недоумения и воскликнул:

— Ба! Как нет жены? Такой молодой, красивый, работящий и без жены. Не порядок, нужно подыскать тебе какую-нибудь...

Внезапно звякнул ветряной колокольчик над дверью, и на постоялый двор завалились путники, пришедшие, если судить по их изможденным лицам, издалека. Хозяин отвлекся на них, махнул на прощание рукой и, так и не закончив фразу, побежал к столику, за которым расположились гости, а Лань Ванцзи поспешил уйти, пока мужчина не передумал отпускать его пораньше.

Добирался до дома он около получаса. Пришлось идти на своих двоих, поскольку Бичэнь, заваленный горой вещей, пылился на дне сундука. Нельзя привлекать внимание, нельзя дразнить судьбу. Нужно ежедневно отыгрывать роль и слиться с толпой. Только так они переживут это тяжкое время и в награду за свою выдержку отправятся в Облачные Глубины, свяжут себя узами брака и проведут остатки отведенных им дней в мире и любви.

Смеркалось. Постепенно на лес опускалась дымка ночи, где-то на деревьях раздавался треск веток, угуканье совы и шепот ветра. Лань Ванцзи вышел из чащи и, завидев вдалеке свет огней, просвечивающий через рисовую бумагу на окнах, ускорился. Зайдя в дом, он оставил еду на кухне, заприметил немытую посуду и начищенный до блеска пол и позвал Вэй Усяня, которого нигде не было видно:

— Вэй Ин, я дома.

Через пару минут тот выбежал из комнаты, разминая мышцы, растирая глаза и зевая во весь рот. Ленточка болталась на кончиках взъерошенных волос, пряди рассыпались по плечам, одежда измялась и перекрутилась, края ворота разошлись в разные стороны, обнажая ключицы и часть груди с ожогом от тавра. Лань Ванцзи тут же подошел к юноше и привел его в подобающий вид. Должно быть, задремал от скуки, все-таки никаких предметов для развлечения у них не было. Лань Ванцзи подумал, что хорошо бы прикупить парочку книг, несколько листов бумаги и кисточек с чернилами, иначе Вэй Усянь совсем зачахнет и будет спать днями напролет. Но тот ни разу не выразил недовольства, ничего не выпрашивал, не клянчил, лишь каждый день радостно встречал второго Нефрита, подлетал к нему, висел на шее, стреляя глазами и прижимаясь губами к щеке. И сердце Лань Ванцзи, которое за целый день заносило снежной пургой, оттаивало и пускалось вскачь.

Нос Вэй Усяня дернулся, а серые глаза вдохновленно загорелись. Он, напоминая кота, караулившего добротный кусочек у мясной лавки, принюхался, покосился на мешочек и корзину и, забравшись внутрь, под восторженные охи и ахи вытащил карасей.

— Лань Чжань, это рыба? — заверещал он так, что звук его голоса разнесся по всей округе. — Я так давно не ел рыбу, ты сам наловил?

Лань Ванцзи отрицательно покачал головой, но Вэй Усянь даже не взглянул на него, увлеченный созерцанием речного толстяка. Честно говоря, ему было плевать — сам Лань Ванцзи наловил ее или украл, или нашел на дороге, все одно. Главное, это не надоевшая сухая говядина. Положив карасей обратно в корзину, Вэй Усянь сунулся в мешочек и поморщился:

— Фу, редька. Не люблю редьку, — оставив овощи и рыбу в покое, он снова повернулся к Лань Ванцзи и предложил: — Приготовим вместе суп?

Любуясь прелестным упоением на лице возлюбленного, Лань Ванцзи обнял его за талию, прижал к себе, а потом вдруг вспомнил, что весь день носился между столиков и вспотел от лба до пяток. Как и все адепты клана Гусу Лань, он очень щепетильно относился к чистоте тела и разума, поэтому, не желая готовить и тем более ужинать в загрязненном состоянии, сказал:

— После омовения.

Вэй Усянь тут же спросил:

— Развести огонь для воды?

Лань Ванцзи отказался:

— Не нужно. Я схожу к озеру.