Глава 2.7 (2/2)

Потом лизнула ранку на запястье и, все же не сдержавшись, протянула руку. Осторожно провела по щеке Леголаса, ожидая, что он оттолкнет ее или просто отступит на шаг. Однако он не сделал ни того, ни другого. Почувствовав прикосновение ее пальцев, он едва ощутимо вздрогнул, но не отстранился. Удивление выдавал лишь взгляд, не отрывавшийся от Тинтур. Она внутренне усмехнулась тому, что лишь после обещания прийти к Морохиру на закате осмелилась дотронуться до него так. Оно и понятно — терять было уже нечего. Все это время Тинтур постоянно висела где-то между осознанием того, что делает что-то в последний раз, но и этот раз достался ей сверх положенного.

А Леголас все так же продолжал внимательно смотреть на нее сверху вниз. Потом взял ее ладонь, развернул тыльной стороной и взглянул на крошечный порез, по краю которого выступила всего одна капелька крови. И, уже не поднимая глаз, произнес:

— Ты поняла, зачем я здесь. Не так ли?

Пауза на три удара сердца. От былой храбрости не осталось и следа. Свободной рукой сжав эфес меча так, что металл врезался в кожу, Тинтур выдавила:

— Да, но… Пожалуйста, не надо…

Какое-то мгновение Леголас выглядел как тогда, после состязания с Иримэ. Казалось, вот-вот молча пожмет плечами и уйдет, оставляя ее одну. Но он не ушел. Спросил, ничего не объясняя, зная, что она и так все поймет:

— Это что-то настолько ужасное?

«Да, — подумала Тинтур. — Для меня — да».

Конечно, она понимала: многие совершали вещи и похуже. Совершали их осознанно. Вот взять Морохира. На что он решился, чтобы миновать пограничный форт и выбраться за врата Лихолесья? Кто ему помог и что он пообещал за эту услугу?

Но это была первая большая ошибка в ее маленькой жизни, повлекшая огромные последствия. Во-первых, это касалось Тауриэль — никто до сих пор не знал, что с ней случилось после Битвы Пяти Воинств. Потом Леголаса, который ринулся на поиски Арагорна, и Арагорна, который ринулся за письмом о Леголасе. Трех мертвых хоббитов, отправившихся на небеса из-за того, что какая-то девчонка решила, будто тем двоим непременно нужно устроить встречу. И, наконец, Фродо, натолкнувшегося на назгула. Это если не брать в расчет Нимросса и Анорсель, обреченных вздрагивать при каждом шорохе листьев. Список получался немалый.

— Я не знаю, но это единственное, о чем я могу думать, — наконец сказала Тинтур.

Тут она, конечно же, приврала, потому что был еще сам Леголас, задавший этот вопрос. И был Морохир, просивший прийти ее к Бруинену завтра вечером на закате. При мыслях о последнем ныло сердце, и Тинтур стало сложно смотреть Леголасу в глаза — она по-прежнему не могла разминуться с ощущением, что он может видеть ее насквозь и, если захочет, вмиг узнает все ее тайны.

Опустив голову, она заметила, что он продолжает сжимать ее руку, хотя, кажется, сам об этом забыл. На улице было холодно, в воздухе закружились первые робкие снежинки, но тепло от прикосновения расползалось по всему телу. Тинтур испытала нечто сродни разочарованию, когда, проследив за ее взглядом, Леголас понял, что задержал ее ладонь в своей слишком надолго, и разжал пальцы. В тишине его слова прозвучали неожиданно отчетливо.

— Я чувствую, что несу за тебя ответственность, Тинтур. Я рассказал тебе о Кольце, привел тебя в Ривенделл и настоял на твоем участии в переговорах, не спросив, чего ты сама хочешь. Я не думал, что воспоминания о случившемся в Лихолесье так на тебя подействуют. Но мы здесь почти два месяца, и ты превратилась в сплошной комок нервов. Избегаешь меня, Арагорна и даже Арвен. С головой уходишь в тренировки, не объясняя, почему они тебе так необходимы. Начинаешь замыкаться, и из тебя становится лишней фразы не вытянуть. До моего отъезда остались считанные дни, а я даже не знаю, как ты планируешь строить свою жизнь после совета.

Его тон заставил замереть. Выражение лица Леголаса было внимательным, сосредоточенным, ожидающим, и Тинтур поняла, что избежать ответа просто не сможет. Облизнув губы, она сказала:

— Леголас, последние недели прошли нелегко, но, клянусь, все не так плохо, как тебе кажется. Ты говоришь, что я тебя избегала, но, если честно, мне было нечего тебе сказать. Я по-прежнему ничего не решила и сама понятия не имею, что буду делать после совета. Но все это… — она грустно усмехнулась. — Это мне не в новинку. Я привыкла так жить. Я справлюсь.

Он упрямо мотнул головой.

— Нет, так не пойдет. Я не хочу уезжать, когда ты в таком состоянии. Ты помогла мне найти Арагорна, а теперь я хочу помочь тебе. Скажи, как мне это сделать? Если мысли о Лихолесье тебя не покидают и ты жаждешь вернуться — просто дай мне знать, и я это устрою. Если для тебя будет лучше остаться в Ривенделле, то с этим вообще не возникнет проблем.

У Тинтур задрожали губы. Он был так мил, так убийственно добр, что это ранило. Он хотел помочь. Он не подозревал, что Морохир будет ждать ее на закате, чтобы забрать с собой навсегда. Он был готов писать отцу с просьбой принять ее назад, а она собиралась предать его, наплевав на свои обещания. Судорожно вздохнув, Тинтур обхватила себя руками. Она размякла, но не расплакалась, потому что не заслужила ни слез, ни сочувствия.

— Леголас, прости, я понимаю, что ты хотел как лучше, но я не смогу здесь остаться… — только и смогла пробормотать она.

Он задумчиво склонил голову набок.

— Значит, Лихолесье?

— Нет. Туда я пока не вернусь.

Леголас шагнул еще ближе, хотя ближе, казалось, было уже некуда. Его рука сжала ее плечо. Тинтур поймала себя на том, что не может отвести от него глаз. Он нависал над ней, и ровное спокойствие исходило от всей его высокой фигуры, похожей сейчас на величественное изваяние, в то время как внутри нее начинал зарождаться шторм.

— Ты не можешь путешествовать одна в разгар войны. Это слишком опасно даже для опытного воина. И вообще… почему бы тебе просто не объяснить мне, в чем дело? Я никогда не относился к тебе предвзято. У тебя нет оснований полагать, что я пойму что-то не так.

Тинтур почувствовала, что дрожит уже всем телом, и причиной тому были далеко не усилившиеся порывы ветра.

— Извини я… Я бы очень этого хотела… но пока не могу. Мне нужно подумать.

— Нельзя вечно уходить от ответа, — Леголас в нетерпении свел брови. — Учти, я все равно не отстану. Я застал тебя врасплох своими расспросами? Хорошо, я дам тебе время. Завтра вечером ты будешь готова к этому разговору?

Минуту назад Тинтур считала, что хуже уже не станет, но эти два простых слова — завтра вечером — ударили прямо в сердце. Она поняла, что достигла предела. Еще чуть-чуть — и все копившееся в ней эти месяцы взорвется неудержимой истерикой. Леголас не должен был этого видеть. Тинтур уже не могла оттянуть роковой миг или выпасть из времени. А вот сбежать от него — вполне. И она молча попятилась с площадки, не думая о том, как странно сейчас выглядит.

Заметив ее смятение, Леголас инстинктивно напрягся.

— Я сказал что-то не то? Тинтур?

Она развернулась и бросилась ко дворцу в тот миг, когда сдерживать слезы было уже невозможно и они ручьями потекли по щекам. Тинтур петляла по роще, спеша к торцу восточной стены, и все это время порывистый ветер доносил до нее разрозненные звуки шагов. Леголас за ней не гнался, она проверяла — это помутненное сознание играло с ней злую шутку. Хотя погони она ждала. Ждала и надеялась, что ее не будет.

Надо же, а ведь раньше Тинтур не подозревала, что несчастье может достичь такого полного совершенства. Только теперь она начала сознавать, до какой степени съехал набекрень весь ее мир. И впервые в жизни испытала по отношению к Морохиру злость, почти переходящую в ненависть. Ведь если бы он не дал проклятому письму попасться Аркуэнону на глаза, все было бы нормально. Она бы обошлась с Леголасом так, как он того заслуживает, проговорила бы с ним после совета и, может быть, даже раскрыла бы правду о своем прошлом. Они бы расстались друзьями, и не было бы этой ужасной, невыносимой тяжести на сердце. Но эти неразумные упреки в адрес старого друга — впрочем, точно ли только друга? — умерялись здравым соображением, что он не был виноват в том, что она сама загнала себя в угол.

Устав бежать, Тинтур остановилась неподалеку от арки, открывающей путь к переходу во дворец, и протерла рукавом мокрое от слез лицо. Как оказалось, сделала она это весьма своевременно, потому что пятью минутами позже, в вестибюле, проходящий мимо Элрохир остановил ее, чтобы сообщить о том, что Гимли, сын Глоина, прибыл на совет, и теперь они ждут только сына наместника Гондора. Потом он, вероятно, понял, что Тинтур выглядит взвинченной и спросил, явно имея в виду утреннюю тренировку:

— Вы что, уже закончили? Не слишком ли быстро, или мне кажется?

Она неопределенно махнула рукой, собираясь сразу отправиться в свои покои, как вдруг внезапная догадка заставила ее замереть на месте. Устремив к Элрохиру взгляд, Тинтур недобро сощурилась.

— Почему заниматься со мной сегодня пришел Леголас?

— Потому что я его об этом попросил, — ответил тот, отводя глаза.

Но Тинтур этим не удовлетворилась.

— А зачем тебе это понадобилось? — продолжила напирать она.

Элрохир недовольно нахмурился.

— Я был занят, понял, что не успеваю, и обратился к нему. Что тебя удивляет?

— Занят? — выкрикнула Тинтур, не посмотрев на то, что в вестибюле они были не одни. Несколько придворных мгновенно повернулись в их сторону. — Ты разгуливаешь по дворцу без дела!

— Знаешь что! — в глазах Элрохира блеснули гневные искры. — Я вообще-то не виноват в том, что вы с Леголасом вечно ссоритесь!

Тинтур словно окатили ледяной водой. Оглядев устремленные к ней лица, она тихо буркнула Элрохиру:

— Извини. Я не должна была на тебе срываться.

Потом быстро протиснулась к лестнице и заспешила по ступенькам наверх. Он был прав. А она, набросившись на него, снова пыталась перевесить на кого-то свое бремя. Наверное, после этой сцены вся знать Ривенделла будет считать ее неуравновешенной идиоткой, воспылавшей нежными чувствами к Леголасу, которая после размолвки с ним готова выплеснуть злость на каждом, кто встретится на пути. А кем ее будет считать сам Леголас, было страшно даже представить.

Скользя пальцами по перилам, Тинтур с горечью подумала о том, что, может, рано или поздно придет тот день, когда она перестанет творить дикие глупости… или глупые дикости, после которых остается лишь качать головой, поражаясь собственной безмозглости. Но, видимо, это произойдет не сегодня. Сегодня она запрется в своей комнате, упадет на кровать и в лучах бьющего из окна жесткого, мучительного света будет томиться тяготами выбора, принимая одно из важнейших решений в своей жизни. И, дай то Эру, оно будет правильным.