Глава 8. Игры, в которые мы играем (1/2)
Гермиона широко распахнула глаза и не сразу сообразила, что кто-то стучится к ней в дверь.
За небольшим окном её гостиничного номера виднелось затянутое серыми красками небо, грозясь пролиться дождём — ей показалось, что в Берлине с её отъезда ничего не изменилось: как было пасмурно и серо в конце февраля, так и оставалась та же погода в начале сентября.
Стук повторился и казался очень настойчивым, поэтому Гермиона немедля откинула от себя одеяло, вышла из небольшой спальни, накидывая атласный плащ поверх домашнего пеньюара, и прошла к двери, чтобы прижаться к косяку и узнать гостя.
— Уборка номеров? — не своим голосом спросила она, косясь на тончайшую щель.
— Промывка мозгов, — по другую сторону послышался голос Антонина, из-за чего Гермиона тут же оттолкнулась от двери и быстро открыла её, пропуская гостя внутрь. — Думала, уже Риддл ворвался прижать тебя к стенке?
— От него можно ожидать чего угодно, — серьёзно заметила та, но усмехнулась краешком губ, поправляя подол кофейного плаща. — Я только встала.
— Учитывая, что я долбился добрых пять минут, то да — я так и понял, — кивнул тот и по-хозяйски прошёл вглубь комнаты, чтобы расположиться за столом. — Уже день, между прочим.
— Мне нужно привыкнуть к более подвижному образу жизни. Марта совсем избаловала меня умиротворением и тишиной, — вонзив в волосы пальцы, чтобы на скорую руку пригладить пушистую копну и придать ей хоть какой-то достойный вид, отозвалась Гермиона.
— О да, из её очарования довольно сложно выбраться, — согласился тот и придвинул к себе чайничек, издающий пар, и пустую чашку.
— Какие новости? Ты рассказал ему? — опускаясь на стул напротив, тут же поинтересовалась та, понимая, что он не просто так пришёл навестить её.
— Да, всё объяснил, как и договаривались, — деловито подтвердил Антонин, плеская себе в чашку чай. — Будешь?
Гермиона кивнула, посмотрев на посудину, затем тут же произнесла:
— И что он сказал?
— Да вот, размышляет, где и как лучше тебя прихлопнуть, — легко и спокойно отозвался тот, увлечённо наполняя вторую чашку.
— То есть? Что ты хочешь этим сказать?! — заметно напряглась Гермиона, навалившись на стол и прямо посмотрев в тёмные глаза собеседнику, чем заставила его поднять взгляд, почти незаметно дёрнуться и дрогнуть уголком губ.
— Хочу сказать, что с чувством юмора у тебя не очень, дорогая, но хватка хорошая, — стойко выдержав колючий взор, отозвался Антонин и невольно отшатнулся от стола, выпрямляя спину, затем невозмутимо продолжил: — Том желает лично узнать тебя поближе. Его очень интересует, что ты делала у Марты, а также он поручил мне сблизиться с тобой. Кажется, все карты выпали идеально, как считаешь?
— Он мог не сказать тебе, что на самом деле замышляет, — заметила Гермиона, совсем не почувствовав от услышанного спокойствие.
— Так и было, — легко подтвердил тот и хлебанул чай, затем откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу, принявшись болтать носком. — Но будь уверена, ничего серьёзного он сделать не сможет.
— Это ещё почему?
— Потому что втираюсь к тебе в доверие я, а не Риддл. По моим словам, мы с тобой уже неплохо поладили — мы же неплохо поладили?
Гермиона медленно прикрыла веки, затем с лукавой улыбкой распахнула глаза и согласно кивнула.
— Ну и вот, — коротко улыбнулся в ответ Антонин, на несколько мгновений посмотрев в чёрные, поблескивающие загадочной тьмой глаза. — Так что сегодня ты просто обязана сходить со мной эм-м… в карточный клуб. Что скажешь?
— В клуб? — с неверием сдвинув брови, переспросила та и выдала нервную улыбку. — Я новичок, какие мне карты?
— Ты выпьешь бокал тоника и всё будет хорошо, — подняв голову к потолку, протяжно отозвался тот таким тоном, будто всё уже решил.
Гермиона вздохнула. Если со взрослым Долоховым приходилось действовать очень быстро и решительно, не задумываясь о том, к чему всё ведёт: ему она подчинялась беспрекословно, — то с юной версией обстояло немного иначе: буквально чувствовалось, что молодой Антонин был ещё ветреным, любил навести в голове суету, а после сделать вид, что абсолютно ничего не произошло.
С одной стороны, его протяжный тон вселял спокойствие, но с другой — смысл слов приводил в замешательство.
— Ты хочешь, чтобы я выпила и тем самым набралась храбрости?
Будто она сказала какую-то чушь: Антонин выгнул бровь, опустив голову обратно к Гермионе, и так же легко произнёс:
— Конечно. К тому же новичкам долго везёт. Сыграешь со всеми.
Та в ответ выгнула брови, приоткрыла губы, задумчиво прикусив изнутри щеку, затем согласилась.
— Хорошо, но в планах у меня было зайти к Астрид. Как у них дела, кстати?
— Нормально, живут себе да поживают, — с безразличием Антонин пожал плечами и хлебнул ещё чая, после чего огляделся и спросил: — Ты вообще не ешь конфеты?
— Они живут вместе? — удивилась Гермиона, нахмурившись и игнорируя последний вопрос.
— Э-э-э… ты сейчас про кого? Я о Руквудах — конечно, они всё так же живут вместе.
— А-а, я о Томе и Астрид. Ты мне так ничего не рассказал, — заметно расслабилась та.
— Беспокоишься? — хмыкнул Антонин, бросив на неё очень странный взгляд, природу которого Гермиона не смогла распознать.
— Знаешь… — она запнулась, опустив голову к столу, немного подумала и, обратно переводя взор на него, продолжила: — Я хотела бы беспокоиться, но… у меня не получается. Мне… мне как будто всё равно, понимаешь?
Гермиона заметила, как тот почти незаметно выпрямился, решительно поднял на неё глаза, посерьёзнев, и не сразу ответил:
— Мне кажется странным: не чувствовать что-то из того, что должен ощущать любой человек. Неужели никаких отголосков? А как же пережитые дни? Приятные и не очень воспоминания?..
— Ничего, Антонин, — перебив и натянуто, совсем не искренне улыбнувшись, отозвалась та. — Я как будто даже не помню. Я не чувствую.
— Хочешь сказать, тебе абсолютно плевать?
Гермиона молча кивнула и снова натянуто улыбнулась, после чего её губы исказились в горькой ухмылке: внутри так и царила мёрзлая зима, кружащая в очаровательном танце и охраняемая ледяным прозорливым драконом.
Она впервые пристально посмотрела на Антонина, нарочно придирчиво разглядывая его черты лица: гладкий тёплый тон кожи, немного заострённые скулы, тонкие ровные губы, что вечно растягивались в широкой улыбке и обнажали белоснежный ряд зубов, слегка впалые глаза, мерцающие тёмной мутной зеленью густого непроходимого леса, затягивающего в глубину, таящую одновременно околдовывающее волшебство и смертельную опасность.
Он был самой настоящей ловушкой: такой беззаботный, обычный, вызывающий доверие и желание расслабиться, но в бездонных густых зрачках сверкал почти неуловимый подвох — оттуда смотрел самый настоящий зверь, чем-то ожесточённый и неуправляемый, скрывающий за озорной улыбкой опасный хищный оскал. Его мимика выражала безмятежность, лукавость и простоту, в то время как местами мелькало настолько холодное и душу щемящее безразличие, что невольно думалось, будто ты участвуешь в его личном спектакле, который он с удовольствием разыгрывает для тебя. Своим видом он успокаивал, словами наводил хаос, и это противоречие сбивало с толку, заставляя задаваться лишь одним вопросом: кто ты такой на самом деле, Долохов?
Он медленно подложил ладонь под щеку, опираясь локтем о стол, чуть склонил голову набок, позволяя густым волнам практически чёрных волос спрятать скулы, и с почти незаметным любопытством смотрел на Гермиону в ответ, о чём-то размышляя, скрывая за спокойствием какие-то кричащие мысли.
Может быть, в этот самый момент каждый думал о том, что думает другой, глядя в напротив мерцающие глаза?
Его взор изменился — что-то вновь непонятное Гермионе заскользило в тёмных, облитых густым мраком гремучего леса глазах, а на ровные губы едва заметно легла тень улыбки.
Нутром чувствовала, что его что-то привлекло, созерцая, как опасный незаметный огонёк загорается в зрачках, и это вызывало желание узнать природу взора, углубиться в секрет и найти там ответ, глубоко спрятанный у того внутри.
— Да, именно это и хочу сказать, — наконец произнесла Гермиона; они так же неотрывно глядели друг на друга.
Антонин лениво убрал ладонь с щеки, глубоко втягивая воздух и полностью скрывая опасный блеск, мгновением назад горящий в глазах, затем отвёл взгляд в сторону и произнёс:
— Том, как всегда, очарователен, но не подпускает её к себе. Хоть это и не видно, но она ему не интересна. Я бы спросил, стало ли тебе легче от услышанного, но мы уже выяснили, что тебе плевать, поэтому… — он прикоснулся к губе и провёл по ней пальцем, затем немного оживился. — Только не понимаю, для чего ты спросила тогда об этом.
— Я обещала Августу максимально обезопасить Астрид от Тома.
Антонин с лёгким изумлением посмотрел на Гермиону и не сразу ответил:
— Почему тебе на это не плевать? Ты даже не знаешь Августа, чтобы его цели хоть как-то беспокоили твой разум.
— Не такая уж я и бесчувственная, Антонин. Какая бы Астрид не была, а она ещё жива и не стала жертвой твоих интриг. Если ты не помнишь, то подставить и убить её пришлось тебе, а если у меня есть возможность исправить это, то почему бы ею не воспользоваться?
— Интересная ты героиня, Гермиона, — хмыкнул тот, слегка отворачиваясь от неё.
— Забочусь о чистоте твоей души, — передразнивающе улыбнулась Гермиона, изогнув губы.
— Оставаясь бездушной. Какая ирония, — издал смешок Антонин и снова подпёр щёку ладонью, бросив на неё пристальный взор.
Она опять уловила, как в тёмных глазах зажигается призрак опасности и чего-то поистине интригующего, что вызывает непонимание, затем поддержала прозвучавший смех, оттолкнулась от стола, так и не прикоснувшись к чашке чая, и беззаботно произнесла:
— Мне нужно заняться собой.
Гермиона поднялась с места и буквально ощутила, как малейшие её движения провожает цепкий взор, затем отвернулась и услышала, что Антонин поднялся следом.
— Ладно, я зайду за тобой после восьми. Надеюсь, пяти часов тебе хватит, чтобы наболтаться с подружкой?
— Вполне, — кивнула та и, повернувшись назад, нашла уместным искренне добавить: — Спасибо, Антонин.
Он уже успел оказаться у порога номера, схватиться за дверную ручку, но обернулся на Гермиону после сказанных ею слов, окинул её оценивающим взглядом и, озорно улыбнувшись, любезным тоном произнёс:
— Пока не за что.
Гермиона была точно уверена, что за этой улыбкой скрывался тот самый хищный оскал.
***</p>
Когда она вышла из гостиницы, её встретил неприятный, пробирающий насквозь ветер. Сильнее укутавшись в атласную тёмно-изумрудную мантию, Гермиона прошла ко внутреннему двору, зашла за угол дома и сконцентрировалась на трансгрессии, желая поскорее убраться из невыносимого ветреного места.
Она оказалась у металлической ограды дома Руквудов ровно в том месте, где впервые один на один встретилась с Антонином. Гермиона остро почувствовала наложенные на дом чары, каких ей ещё не приходилось различать здесь, потому решила поторопиться сообщить о своём появлении и почти бегом добралась до калитки, дёрнула звоночек и, поёжившись, принялась ждать, прячась в складках мантии.
Перед ней моментально возник домовой эльф — тот самый, что любил подслушивать, как запомнила Гермиона. Он поклонился, успев взглянуть на неё и прищуриться, не различив, кто стоит перед ним из-за накинутого на голову Гермионы капюшона, затем по-немецки проскрежетал:
— Чем могу помочь, фройлен?
Та, услышав к себе обращение, приоткрыла капюшон, позволяя ветру затрепать выбившиеся пряди, и ответила:
— Передайте хозяевам, что пришла мисс Грейнджер и хочет их видеть.
Эльф снова поклонился и исчез. Гермионе пришлось подождать несколько минут, прежде чем распахнулась входная дверь и показалась тонкая фигура, облачённая в тёмное простое платье со сверкающими в опускающемся сумраке белоснежными манжетами и воротником — Астрид очень любила такой фасон одежды.
Она быстро пересекла подъездную дорожку, распахнула калитку одним коротким движением ладони и мягко улыбнулась при виде гостьи.
— Гермиона?
Её грубоватый акцент из-за взволнованности показался смутно знакомым, и воспоминания очень медленно зашевелились в сознании, напомнив, как она оказалась здесь и с чего всё началось, а призрачной тенью замаячили дни, проведённые в доме Руквудов. Она припомнила, как тогда выглядела Астрид, и сравнила с тем, что видела сейчас — кажется, ничего в ней не изменилось: те же слишком острые, будто вырезанные черты лица, чёрные блестящие волосы и наполненные яркой синевой глаза, жадно смотрящие и пытающиеся признать её.
— Астрид, — произнесла Гермиона и тут же отвернулась от сильного порыва ветра, перехватившего дыхание.
— Идём скорее в дом! — с ноткой веселья позвала та, отступая от прохода и пропуская Гермиону, затем лёгким жестом закрыла калитку и бросилась вперёд, к дому.
Они очень быстро забрались по небольшим ступенькам, Астрид толкнула входную дверь, и обе оказались в прихожей, где хозяйка тут же подошла к гостье и взяла её за запястье, будто выражая всю свою благосклонность к её приходу. Она, как и всегда, не была щедра на эмоции, и Гермионе подумалось, что этот захват является самым ярким выражением её чувств, потому в ответ сжала пальцы, смахнула с себя капюшон и вежливо улыбнулась.
— Ты говорила, что я могу зайти к тебе, как только появлюсь в Берлине. Извини, что без предупреждения…
— О нет, не стоит! — дружелюбно отозвалась та, смягчая акцент и выпуская руку Гермионы. — Да и ты как раз вовремя: только приготовились поужинать. Ты голодна?
— Честно говоря, думала, что мы куда-нибудь сходим, но не смею нарушать вашу традицию.
— Прости, у нас как раз сегодня запланированный ужин, — натянуто улыбнулась Астрид и аккуратно убрала с лица тонкие пряди, затем кивнула головой вперёд и позвала: — Идём в столовую — мы не одни.
— Ох, если у вас гости, то, может быть, я в другой раз?.. — остановившись, начала Гермиона, но тут же была перебита.
— Даже не думай. Я уверена, никто не будет против, — твёрдо заявила Астрид, из-за чего её английский опять стал грубым.
Гермиона без колебаний согласилась, испытывая любопытство от того, кто же был у Руквудов в гостях, потому последовала за хозяйкой в первую залу, как вдруг все её мысли исчезли при виде…
— Хантер! Место! — на немецком командным голосом воскликнула Астрид, взмахом руки останавливая добермана.
Гермиона запомнила его ещё маленьким, когда юный эльф по вечерам любил наглаживать пузо щенку, а сейчас перед ней был высокий, статный пёс, вытянутая морда которого ещё оттеняла чем-то щенячьим, но в целом он выглядел довольно опасно, на мгновение успев показать белые острые зубы, как только в зал вошёл неизвестный ему человек.
Пёс медленно, но послушно отступился от идеи подбежать к Гермионе, попятившись к месту, на котором лежал у камина, однако наблюдал за ней неотрывно, а через несколько мгновений даже выразил тихий скулёж от нетерпения.
— Как он относится к незнакомцам? — поинтересовалась Гермиона, замедлив шаг, глядя на добермана.
— К нам не заходят незнакомцы, — ответила Астрид. — Держу пари, и тебя он вспомнит — у собак очень хорошая память на запахи. Если ты не против, конечно.
Та чуть сощурила глаза, ещё внимательнее оглядев пса, затем согласилась.
— Подойди ко мне, Хантер, — твёрдо произнесла хозяйка, хлопнув в ладоши, из-за чего собака тут же подскочила со своего места и рысью помчалась к ней. — Можно.
Гермиона пронаблюдала, как доберман по кличке Хантер резко посмотрел на неё, быстро приблизился, осторожно прикоснулся носом к ладони, втягивая в себя воздух, а через несколько мгновений замахал хвостом, активнее зарывая мокрый нос в ладонь Гермионы.
— Я же говорила, что узнает, — слабо улыбнулась Астрид, наблюдая, как Хантер начал радостно обнюхивать гостью.
— Хантер, ко мне, — раздался по-немецки голос сбоку, из-за чего Гермиона подняла голову и повернулась.
На пороге гостиной стоял Риддл, скрестив руки на груди. Сначала он проследил за тем, как собака подбежала к нему и села рядом, будто выжидая лакомство, из-за чего тот медленно опустил ладонь на макушку псу, а затем поднял взор на Гермиону, и та уловила, как он почти незаметно напрягся, невольно расправляя плечи.
И в следующее мгновение он отвернулся.
— Том, — улыбчиво заговорила первой Астрид, делая шаг к Гермионе, — ты уже знаком с Гермионой. Помнишь, в кофейне?..
— Да, я помню, — посмотрев на неё в ответ, мягко улыбнулся тот, затем снова перевёл взор на Гермиону и заставил себя некоторое время блуждать взглядом по её светлому лицу. — Добрый вечер, мисс Грейнджер. Вы неожиданно вернулись в Берлин в гости?
Гермиона полностью повернулась к нему, даже не заглотив воздух, ощущая абсолютное умиротворение, и спокойно отозвалась, не замечая, что взглядом прожигает дыру в его глазах:
— Да, мои пути привели меня снова в Берлин, и я тут же решила воспользоваться приглашением Астрид, данным в момент нашего прощания.
Том уже не смотрел на неё, а полностью всё внимание перевёл на Астрид, вежливо ей улыбнувшись.
— Очень рад, что вы, мисс Грейнджер, очень тепло относитесь к моей избраннице.
Гермиона сразу же выгнула бровь от услышанного: зачем он подчеркнул их взаимоотношения? Это было так непохоже и даже противоестественно для Риддла, что она не сразу же нашлась, что ответить.
— Зовите меня просто Гермионой. Хоть мы близко и не знакомы с вами, но надеюсь, вы будете не против, если мы перейдём на «ты». Друзья Астрид, а тем более близкие, — мои друзья.
Она билась об заклад, что Том уличил в её словах фальшь, но было настолько плевать, что Гермиона бесцеремонно прошла мимо Астрид, приближаясь к Тому со словами:
— И очень надеюсь, что не помешаю вам на запланированном ужине — во всяком случае, в этом заверила меня Астрид.
— Нисколько, — тут же ответил тот, отступая от собаки и освобождая проход в столовую.
— Тогда идёмте к столу, — добродушно произнесла хозяйка, выгнув тонкие губы в слабой улыбке, нагоняя Гермиону, обгоняя её и пропуская гостей в следующую комнату.
Они оказались в столовой, где с открытой газетой сидел Августус и, прежде чем поднять глаза на вошедших, поинтересовался:
— Как всё прошло?
— Добрый вечер, Август, — тут же произнесла Гермиона, остановившись у стола, пока двое занимали свои места.
Тот тут же отложил газету, задрал голову наверх, выпрямился и даже поднялся на ноги, чтобы поздороваться с ней, искренне улыбнувшись.
— Привет, Гермиона, — кивнул он со всеми благородными манерами чистокровного волшебника, после чего подошёл к свободному стулу и пригласил её занять место. — Рад видеть в своём доме.
Август, как и в первый раз, нисколько не выразил заинтересованность в особенностях Гермионы, в то время как сидящий напротив неё Том неотрывно наблюдал за каждым её движением: то, как она плавно проходит к месту, как опускается на стул, поправляя мантию, как складывает перед собой руки и поворачивает голову к Августу, вернувшемуся на своё место, и как растягивает губы в приятной улыбке, отзываясь.
— Я тоже очень рада вас видеть. Как дела?
Август поднял глаза на Гермиону после того, как сложил газету и убрал её от себя, и заговорил, аккуратно переводя взор на остальных:
— Всё в порядке, спасибо.
— Что-то изменилось? Как настроение в Берлине?
— Ты буквально знаешь, какие вопросы задавать, — хмыкнул Август, склоняя набок голову и заинтересованно глядя на Гермиону.
— Волнения в городе, — вступила в разговор Астрид, опуская десертную ложку в тарелку с мороженым.
— И… с чем они связаны? — отозвалась та, посмотрев на хозяйку.
Астрид неуверенно посмотрела на Тома, который поймал её взгляд, и тот тут же ответил:
— Ты наверное знаешь, что после войны в Германии, особенно в Берлине, происходят беспорядки. К сожалению, они не только в рядах обычных жителей, но сильнее всего выражены в политической верхушке. В Министерстве раздор, и это не очень влияет на качество жизни обычных людей.
— Не связано ли это с твоими выступлениями? — усмехнулась Гермиона, бросив на него колючий взор, из-за чего тот приоткрыл губы, выпрямляясь, и как можно спокойнее отвёл от неё глаза.
Ей было не понять, что на самом деле чувствовал Риддл, не имея возможности прямо смотреть на собеседницу, чтобы заталкивать в ловушку своего очарования, но Гермиона была абсолютно уверена, что это его как минимум напрягало.
Ей даже стало любопытно, как он будет выкручиваться в подобной ситуации, когда все его преимущества были неэффективными и попросту не работали с ней.
— А ты следишь за ними? — не смотря ни на что, легко спросил тот.
— Не одна газета пишет о том, что происходит в Берлине и в ряде других городов и стран. Твои политические взгляды уже облетели всю Европу и мне довелось с этим столкнуться в Бостоне, где я некоторое время находилась. О тебе даже там писали, — более дружелюбно отозвалась Гермиона, затем задумчиво добавила: — Не могу не согласиться с твоим мировоззрением, но, судя по всему, у этого есть обратная сторона — неприятная сторона.
— Я не говорил, что имею к происходящему разладу отношение, — заметил Том, всё-таки подняв взгляд на собеседницу и предприняв ещё одну попытку проигнорировать прожигающие в нём дыры чёрные блестящие глаза.
— Это мои домыслы, и разве я не права? — прямо отозвалась Гермиона, выгнув бровь.
Она заметила, как он передёрнул желваками, что всегда означало его нервозность или какие-то усиленные раздумья, затем немного оттолкнулся от стола, бегло посмотрев на Августа и Астрид, молча вслушивающихся в беседу, и на выдохе произнёс:
— Ваши домыслы пока останутся ими, — будто невольно подчеркнул упущенную ранее субординацию. — Во всяком случае, мне хотелось бы верить, что это не так.
— Напротив, волшебники разделились, и во всём этом появился баланс, а значит, у тебя есть все шансы перевесить чашу весов на свою сторону. Я не говорю о переворотах, но если кто-то хочет изменить мир в лучшую сторону, то здесь никак не обойтись без несогласных, и результат близок, когда их становится так же больше, как и согласных.
Том сузил глаза, быстро взглянув на Гермиону, и показал слабую улыбку.
— Откуда ты так хорошо разбираешься в политике?
— Я не разбираюсь в политике, — покачала головой та. — Это всего лишь мои умозаключения, и от тебя, как от разбирающегося в этом человека, я хотела бы узнать, насколько они верны.
Она бесцеремонно протянула руку к вазочке с пряностями, вытащила оттуда шоколадную конфету и положила в рот, возвращая внимание к Тому и добавляя:
— Но судя по твоему виду, я оказалась где-то рядом.
Он явно напрягся ещё больше, помимо лёгкого раздражения ощущая неподдельное любопытство, потому в знакомом Гермионе жесте склонил голову набок и, чуть сильнее сощурив глаза, задумчиво отозвался:
— Мне нечем возразить. Похоже, что распространение моей идеологии работает именно так…
Гермиона схватила ещё одну конфету, на что Астрид осторожно, будто боясь нарушить тишину, произнесла:
— Поешь, Гермиона, разве ты не голодна?
Та покачала головой, прожёвывая топлёный шоколад, чувствуя от его привкуса что-то приятное и тепло согревающее, ясно припоминая, как ежедневно съедала по две вазочки конфет у Марты. Ей нравилось там, а здесь было будто не то — чужое, отстранённое, ненастоящее. Ей тут же вспомнилось, как она в своё удовольствие читала наработки Марты, сидя в тишине в маленькой гостиной по вечерам, как прогуливалась по набережной реки Мойки в утреннее или обеденное время, ловя лицом капельки влаги и вдыхая сладкий аромат морской свежести, как парила в своём воображении, держась за руку Марты, различая какие-то абстракции, окрашенные в палитру цветов, приправленные настоящими чувствами — такими, какие она не могла испытывать в повседневной жизни. И сейчас, сидя в обществе иных людей, Гермиона поняла, что Марта давала ей огромную возможность чувствовать даже тогда, когда с ней рядом не было души и всё представлялось в виде выжженного огнём кратера, из которого лёгким дуновением ветра вылетал за грань пепел. В те прекрасные моменты она хоть и иллюзорно, но могла чувствовать, ощущать себя полноценной и ни за что не отчаиваться из-за утери того, что мог испытывать каждый человек.
Сейчас, сидя перед тремя волшебниками, с которыми её разделяла ещё большая пропасть, чем казалось раньше, Гермиона остро ощущала, что с переездом ей пришлось оставить в Ленинграде — ту часть себя, которая хоть и призрачно, но была с ней, а сейчас безмолвно покоилась в кольце, красующемся на пальце Тома. Более того, иллюзорно ощутив её там и снова лишившись по возвращению в Берлин, Гермиона распознала в себе накатывающую волну разочарования и завихрившейся внутри тоски, что снова начала ударяться о стены высоких неприступных чертогов, накрывая её внутренний мир пеленой безысходности и бездыханности.
Аппетит пропал совсем, и третья конфета, не успевшая достигнуть рта, упала обратно в вазочку.
Они, показавшиеся одинаковыми, чопорными, ненастоящими, какими-то игрушечными, будто плохая серая картинка, запечатлённая в старой газете, враз стали неприятными. Хотелось отодвинуться от стола, подняться и молча выйти, покинув этот безжизненный унылый спектакль, в котором эти иные люди играли какую-то отведённую кем-то роль, полагая, что управляют своими жизнями сами.
Они не управляют, они даже не знают, что в их жизнь вмешалось обстоятельство, которое сидит сейчас напротив них и давно вынашивает планы, как изменить их жизни. И зная, что чужую судьбу можно менять, разве не задумываешься о том, что в этой жизни всё слишком неподвластно нам?
Августус — Гермиона перевела на него взгляд, — человек, абсолютно незнакомый ей, но почему-то она взяла на себя ответственность поручиться за моральное благополучие его семьи. Когда Антонин спросил, почему ей не всё равно, она точно слукавила. Конечно, она слукавила, потому что ей по-настоящему было настолько плевать, чем обернётся его жизнь и останется ли в ней яркое присутствие его сестры. Наверное, она привыкла помогать людям, которым требуется помощь, и без лишних раздумий бросалась хоть в жерло вулкана, а сейчас будто всё изменилось: с тех пор, как в неё вставили какую-то инородную деталь, весь механизм будто изменился и начал работать по-другому. Гермиона стала ощущать вес своих деяний, их необходимость и последствия, а также настоящее своё отношение к происходящему. Желание бросаться на помощь каждому и заботиться о других померкло, оставляя за собой только хладнокровие и часто задаваемый вопрос: а есть ли в этом необходимость или это её не касается?
Она его не знала, была знакома в своём времени считанные минуты, а здесь — считанные дни, покоящиеся уже в прошлом на полке блекнущих воспоминаний. Гермиона теперь прекрасно понимала, почему Антонин так удивился, когда она заговорила о данном Руквуду обещании: действительно, какое ей дело, если она сама осталась без части своей души — выплюнутый огрызок, не способный чувствовать что-то по-настоящему сильное, лишённый обычных человеческих радостей и тепла, — и это при всём понимании, что ей пришлось пережить некоторое время назад и для чего.
Её взор упал на Тома — причину, по которой она здесь оказалась, но из-за полного безразличия цель постепенно гасла, вычёркивая всё то, что ей пришлось преодолеть ради него. Ради них.
Честно, хотелось в этот же вечер уехать из Германии, вернуться в ту жизнь, в которой она могла по-настоящему чувствовать, держа за руку Марту и пропадая в красочных цветных снах и фантазиях; в ту жизнь, где яркий вкус имела конфета, оставшаяся на дне вазочки; в ту жизнь, где поздно вечером шаркал тапочками Горбун, забывший выпить блюдце молока, оставленного на кухне любимой хозяйкой; в ту жизнь, где по ночам стенал дед, шебарша по коридорам и страдая, оставаясь неприкаянным убийцей, обречённым скитаться между двумя мирами; в ту жизнь, где во всё это внёс огромную дозу озорства и беспечности Антонин, появившийся и скрасивший яркими цветами её последнюю неделю пребывания в волшебном умиротворении обитель.
Антонин — единственный отголосок былого, самого тёплого и будто родного в этом незнакомом, холодном и чужом мире, — и сейчас хотелось оставить всё, закрыть глаза и очутиться где-то рядом с ним, заговорить о какой-то чепухе, посмеяться над шутками или украдкой поглядывать в его сторону, пока он увлечённо перебирает в пальцах карты или задумчиво смотрит в пространство, выкуривая терпко пахнущие сигареты одну за одной.
Антонин — некий фантом того, что ей пришлось по душе, смакующий остатки воспоминаний и держащий её на той самой невидимой нити, выбранной в паутине, которую она ни за что не желала отпускать. Гермиона теперь отчётливо понимала, что он стал являть образ чего-то по-настоящему важного, приятного и захватывающего своей простотой и душевностью, а после осознания не хотелось эту нить выпускать, может быть, глупо, но всеми остатками чувств не желая терять связь с трепетными воспоминаниями, которые в скором времени так же обречены угаснуть, как и все другие, что уже потухли горько плачущей свечой.
Если она что-то не сделает для этого.
Её взор медленно опустился на кольцо, нанизанное на палец Тома, и мысль, что его нужно как-то достать и вернуть себе клок утерянной души, ещё сильнее засела в голову, буквально выдалбливая в сознании действовать быстро и решительно.
Ей жизненно необходимо вернуть себя, научиться заново чувствовать и выдворить прочь тоску, ежедневно проедающую её как моль, бросая то в раздражение, то в отчаяние, иначе ещё немного, и её захватит в свои объятия настолько глубокое равнодушие, что из него будет выбраться крайне сложно.
Но прежде, чтобы не погибнуть в нём, она не выдержит и взорвётся. По её представлениям, это должно хоть немного помочь и оттянуть неизбежное.
Гермиона не хотела жить механически и на автомате совершать деяния, тревожно осознавая, что путь к её цели медленно гаснет, и без полноценной души вряд ли она что-либо сможет сделать, погибая в равнодушии.
Она уже плевала на Руквудов, позволяя своему обещанию блекнуть где-то в прошлом, превращающемуся в ненужную и несбыточную чушь.
Но она хотела быть собой и ей точно нужно как-то вырвать кольцо себе, чтобы провести ритуал раскаяния.
Только как это сделать?
Насильно оттесняя поглотившее отчаяние, Гермиона выпрямилась, посмотрела на Астрид и деланно тепло улыбнулась, спрашивая:
— Как кофейня? Процветает?
— Оу! Ты же не знаешь! — оживилась та, бросая ложку в тарелку и отодвигая её от себя. — Мне пришлось сменить помещение и расширить зал из-за копящейся клиентской базы. Теперь моё заведение — уже настоящее заведение! — расположено в самом центре, а также я наняла небольшой персонал.
— Есть кто-то, кто кофе варит лучше тебя? — усмехнулась Гермиона и мягко добавила: — Ни за что не поверю.
Астрид растянула губы в улыбке и воодушевлённо посмотрела на неё, задерживая взгляд дольше обычного.
— Девчонки тоже неплохо варят кофе, главное — следовать рецепту.
— У тебя явно должно быть авторское меню, иначе это непозволительно, чтобы посетители не знали, кто настоящая волшебница, — заметила Гермиона, сложив руки на столе и бросив на ту заговорщический взор.
Астрид опустила голову, преодолевая смущение, и тихонько засмеялась, в то время как Том оценивающе посмотрел сначала на Гермиону, чуть сузив глаза, затем на сидящую рядом подругу, но ничего не сказал, продолжая молча вслушиваться в дальнейшую беседу.
— Ты меня переоцениваешь…
— Нисколько, — выгнув бровь, невозмутимо отозвалась та, чуть сильнее нависая над столом.
— Я ввела авторское меню совсем недавно. Пока что оно экспериментальное, и я наблюдаю, будет ли достаточное количество откликов, в противном случае буду убирать.
— Думаю, этого не потребуется: ты действительно готовишь восхитительный кофе. И ты успела меня подсадить на него, — слабо улыбнулась Гермиона, так и не отводя зачарованного взора от Астрид, которая снова посмотрела на неё, и её взгляд стал неестественно рассеиваться, неотрывно наблюдая за ней, что вызвало даже любопытство.
— Мне… мне приятно это слышать, — серьёзно отозвалась Астрид, слабо кивнув, продолжая поддаваться какому-то гипнотизирующему трансу.
— Когда была в Бостоне, я выпивала по несколько кружек за день, но всегда скучала по твоим изобретениям — там не делают так вкусно, как ты, — монотонным тоном продолжила нахваливать Гермиона сквозь улыбку. — А в Ленинграде кофе не часто встретишь, потому пришлось вернуться к другим напиткам, но… не было и дня, когда я не вспоминала этот очаровательный вкус.
Астрид приоткрыла губы, чтобы ответить, как вдруг вздрогнула, ощутив, что Том осторожно взял её ладонь и слегка сжал.
— Кофе — божественный напиток, а вкусно готовить его могут только настоящие богини, — мягко произнёс он, посмотрев сначала на подругу, затем на Гермиону.
Зрительный контакт с Астрид был тут же утерян, потому что та растерянно взглянула на Тома, будто не понимая, что происходило последнюю минуту. Гермиона тоже лениво перевела взор на него и без улыбки, склонив голову набок, пристально начала следить за ним.
— Я же всегда тебе говорил, что у тебя талант, Асти, — подал голос Август, который уже успел покончить с едой.
— Хорошо, пусть у меня будет талант, — закатив глаза, согласилась та, приходя в себя от прозвучавшего голоса брата, — только давайте мы теперь молча будем восхищаться моим кофе, а то с вашими восхвалениями я могу и зазнаться.
Гермиона ощутила, как острый угол она решила обойти шутливостью, но внутри вспыхнул настоящий интерес обострить ситуацию, а не поддаваться её сглаживанию.
— Почему же молча? О том, что у тебя золотые руки, должен знать каждый, а ты — в первую очередь.
Астрид ярко улыбнулась, преодолев желание снова закатить глаза, и посмотрела в глаза Гермионе.
— Да, я буду… — начала она, и при виде собеседницы в ней будто снова что-то надломилось, заставило прерваться и спокойнее закончить мысль: — буду знать.
Гермиона тепло улыбнулась, ясно осознавая, что происходит что-то необъяснимое и бесконтрольное в момент, когда Астрид смотрит на неё, но что случается в её голове и почему она так реагирует — не понять. И стало безумно интересно, почему же это необъяснимое и бесконтрольное происходит.
Август был невероятно наблюдательным, как и Том, но если первый прекрасно делал вид, что не обращает никакого внимания, то Гермиона чувствовала, как второй буквально улавливает каждое её движение, реакцию Астрид и пытается вникнуть во всё увиденное, поэтому она превратилась в неподвижную статую, выразив на лице абсолютное хладнокровие, лишь позволяя на губах играть мягкой улыбке. Наступила тишина, в которой спустя несколько мгновений Том снова сжал Астрид ладонь, заставляя отвлечься от рассматривания Гермионы.
— Чем вы занимаетесь, мисс Грейнджер? — наконец нарушил молчание Том, тихо втянув в себя воздух.
— Разве мы не перешли на «ты»? — тут же отозвалась она, нисколько не позволяя погаснуть мерцающей улыбке.
— Прости, это привычка — слишком много приходится общаться в незнакомых кругах, — вежливо улыбнулся тот, бегло посмотрев на неё.
— Я уже рассказывала Астрид и Августу, что путешествую, изучаю мир и… наверное, завожу друзей во всех уголках планеты.
— Интересное занятие, — медленно протянул тот, сузив глаза и снова коротко посмотрев на собеседницу. — А в чём же цель?
— Ни в чём, если учитывать, что для тебя это звучит глупо, как я понимаю, но, наверное, всё дело в том, что мне неинтересно сидеть на одном месте, потому я намерена останавливаться там, где мне захочется, ровно как и сколько захочется.
Гермиона знала, что Том в эту чушь совсем не поверил, но при Руквудах не стал ничего вызнавать, разве что, видимо, не сдержался от одного вопроса.
— А в Ленинграде пожить тоже захотелось лишь по велению души?
— Да, мне никогда не приходилось там бывать в сознательном возрасте, а сейчас решила, что самое время посмотреть, где проходили мои первые годы жизни. Красивое место — я была впечатлена.
— И там тебе удалось завести друзей так же, как и здесь? — легко поинтересовался Том, переводя всё своё внимание на чашку чая.
— И там, — добродушно улыбнулась та. — Приятно была удивлена, когда увидела знакомое лицо в Ленинграде.
Тот не сдержал хмыканье, позволив уголку губ подняться вверх, затем отозвался:
— Антонин — душа компании и действительно хороший друг.
— О, ты о нём говоришь. Я на самом деле имела в виду Марту — моя мама очень близко была знакома с ней, теперь и я познакомилась поближе — с детства уж очень плохо помню, как она приезжала к нам в Бостон. Но насчёт Антонина не могу не согласиться — мы неплохо поладили. Это тоже была неожиданная встреча.
— Он рассказывал мне, что вы вернулись вместе, но позволь полюбопытствовать, почему снова в Берлин?
— Я достаточно погостила у Марты и размышляла, куда направиться дальше, как появление Антонина заставило задуматься вернуться на некоторое время сюда, зная, что он сам направляется обратно, да и это напомнило мне об Астрид, которой я обещала свидеться ещё раз.
— То есть ты просто живёшь в своё удовольствие? — безразлично спросил Том, и Гермиона услышала в его тоне, как до глубины души он не понимает её мотивов, но однозначно уверен, что нельзя верить ни единому её суждению, потому что это самая настоящая ложь, а истинную причину появления здесь она просто предпочитает скрывать.
— Если можно так выразиться, — кивнула та.