Пролог (2/2)

— Брось! Он мой дядя и человек слова.

— И штандартенфюрер, — добавил Герман и выхватил блины из рук Кунца. — Я тебя не узнаю. Откуда в тебе появилась эта глупая доверчивость?

— Глупая доверчивость и жёсткие моральные устои как-то связаны, — подкусил его тот.

Герман кивнул, развернул салфетку и отправил в рот блин, а потом ещё один, подчёркивая:

— Вкусно.

— Не то слово, — ответил Кунц, отщипнув себе подгорелый кусок.

Он знал, что Герман давно не видел вкусной еды — и солдаты и офицеры хлебали из одного котла, — поэтому позволил ему наглость; к тому же Герману было всего двадцать пять, и он имел право хотя бы ненадолго побыть мальчишкой.

В спешке перекусив, они посмотрели друг на друга, и Герман сказал:

— Неделя до Польши.

— Боже, — только и смог выговорить Кунц.

— Я надеюсь, что ты будешь воевать с честью. — Он попрощался кивком и пошёл к казармам.

Кунц стоял на краю поля рядом с тренировочным лагерем, опешив. Раньше каждая неделя длилась бесконечно быстро, а теперь он не знал, как остановить эти мгновения реальной жизни, чтобы в один день, лёжа под русским небом, вспомнить красный берлинский закат. А так ли ярок был закат? Кунц обругал себя, как уже теперь ругают многие солдаты: «Нет, всё было не так!» Прошлое затерялось в предвоенной суете. На мгновение Кунц стал таким же, как все унтер-офицеры, фанатики шагистики, вытянутых носков и муштры.

Добрый разговор с тётей, масленые блины, ласковый летний ветер и даже Ваттель покинули его мысли, и он почувствовал себя потерянным. Кунц не сразу заметил, что у казармы стоит Кюхлер, курит и смотрит на него, точно говоря: «Я всё знаю, я всё про тебя знаю».

Другой усатый унтер-офицер вывел солдат на поле. Они стали падать и подниматься.