Часть 3 (2/2)

***</p>

Следующие несколько дней Локи прятался в своих покоях, никого не видя. Первое, что он сделал, это разбил все зеркала, которые у него были. В ту первую ночь он не спал допоздна, не в силах перестать плакать, а когда наконец заснул, то несколько раз просыпался от кошмаров льда и тьмы, собственного брата, не узнавшего его, Тора, убивающего его вместе с другими монстрами, со смехом, что берсерковый смех.

Глядя на меланхоличный свет рассвета, Локи пожелал, чтобы он все еще боялся женитьбы на принцессе Коселли (прекрасной лицом и ядовитой языком) и жизни в Альвхейме. Он отдал бы Девять Миров, чтобы вновь стать вторым любимым сыном Одина, с благодарностью поселился бы на прежнем месте под сенью величия Тора. Потому что, что бы ни говорил отец (нет, не отец), Локи не был настолько глуп, чтобы не видеть, кем он был на самом деле. Пешка, которой нужно сыграть в поддержании власти Всеотца. Украденная реликвия, запертая вместе с Шкатулкой, Рукавицей и Разрушителем, пока Всеотец не сможет ими воспользоваться.

Локи провел много времени, размышляя о своих многовековых попытках произвести впечатление на своего предполагаемого отца. Все, что он сделал, как усердно он старался, каждую слезу, которую он пролил наедине из-за очередной неудачи. Он так много вложил в эту тщетную кампанию, и теперь он знал, что все это время было совершенно безнадежно. Он мог бы избавить себя от стольких трудов и стольких огорчений. Один не был его отцом и никогда не любил бы его ни на йоту так, как любил своего сына.

Каждое утро на столе у ​​окна материализовался поднос с едой. Локи предположил, что одному из дворцовых магов поручили кормить его, пока он забаррикадировался в своей комнате. Первые три дня он вообще не мог есть. Ему хотелось бы напиться, но в его покоях не было вина, и он не собирался выходить заказывать его. Пройти мимо стольких дворцовых стражников, чтобы попасть из хранилища в его комнату, было достаточно тяжелым испытанием. Никто не бросил ему вызов, подумал он, Фа — король, должно быть, предупредил их, но он чувствовал украдкой их взгляды. Единственная милость заключалась в том, что вокруг никого не было.

В конце концов, он снова начал есть. Всего несколько укусов каждый день. Тошнота превращала даже это в рутину, но голод заставил его переварить немного еды. Он обнаружил, что мясо меньше раздражает его желудок — приготовленное с кровью, как он всегда предпочитал. Теперь он знал почему. Джотнары были плотоядными и ели мясо сырым, живя так же, как и в ледяном мире. В рассказах говорилось, что они ели плоть своих убитых врагов. Непокорных детей предупреждали, что ледяные великаны могут их съесть, если они не исправятся.

На четвертый день Локи больше не мог сокрыть своего любопытства. С опаской он медленно снял одежду, которую надел в тот день, когда отец (не Отец) отвел его в хранилище. Они стали мучением; в таком виде приятная асгардская весна казалась кипящей, а привычная одежда душила его. Его синие руки, бесконечно дразнящие его, были достаточно плохи.

Сначала он снял кожаное пальто. Потом зеленая майка. Телосложение у него было такое же, только синее. И его соски исчезли. Он задумался, как ледяные великаны кормят своих детей, но решил, что не хочет этого знать.

Не желая вызывать слугу, чтобы снять с него ботинки, Локи использовал магию, чтобы заставить их дематериализоваться. Ноги у него были такие же, только опять синие.

Он помедлил, потом отругал себя за трусость. Как будто его мысли не возвращались к этому снова и снова с того момента, как его не-отец прижал руку к Ларцу и разрушил его жизнь. Локи стиснул зубы и стянул штаны.

По крайней мере, его член все еще был там, и, если не считать цвета, он выглядел как обычно. Но его яички исчезли. Это имело смысл, когда он беспристрастно обдумывал это. Мужское семя должно храниться вне его тела, чтобы его тепло тела не убило его. Йотун не должен производить достаточно тепла, чтобы убить собственное семя. Только нельзя было беспристрастно рассматривать собственные гениталии.

Он позволил себе минуту перед поиском замены зеркалу. Полированная серебряная чаша, которую он использовал в своей магии, была достаточно блестящей для этой цели. Он долго держал его в руке, прежде чем положить на кровать и поставить одну ногу на матрас рядом с ним. Затем неохотно повернул чашу так, чтобы он мог видеть.

Затем он выблевал несколько съеденных кусков мяса в миску, махнул рукой, чтобы погасить свет в комнате, и лег на кровать, не шевелясь, до следующего утра.

Каждые пару дней стражник стучал в запертую дверь и заявлял, что король требует его присутствия. Локи каждый раз игнорировал вызов. Если бы Один хотел его увидеть, он мог бы выломать дверь и привести к нему своего приемного сына.

Никто больше не подходил к его двери.

Сначала это было облегчением, но по прошествии нескольких дней стало горько. Если бы Тор или мать (не мать; Королева Фригг) попросили его увидеться, он бы отказался, но никто не просил.

В конце концов, тоска по успокаивающему присутствию матери переполнила его. Больше недели он был заперт в своей комнате. Однажды утром на рассвете он умылся, надел один из своих лучших костюмов и вышел в коридор.

Он выбрал этот ранний час, потому что вокруг было мало людей, кроме слуг и охранников. Он все еще ощущал их тяжелые взгляды на своей холодной коже, но никто не мешал ему.

В конце концов, если, возможно, Один не смягчится и снова не наложит свое заклинание и не вернет Локи его привычную форму, Локи придется позволить другим высокопоставленным людям увидеть его. Это было бы испытанием. Даже правление царством монстров может быть лучше, чем асы, глазеющие на него.

Он добрался до покоев своей матери, и служанка впустила его. Красивое лицо его матери было скорбным, и она смотрела на него с каким-то завороженным ужасом.

«Я полагаю, что на самом деле видеть это не значит знать об этом, — сказал он, останавливаясь в нескольких шагах от нее. Он скорее надеялся на утешительные объятия, но на самом деле этого было слишком много, даже от такого щедрого сердца, как у Фригг. По крайней мере, пока у нее не было времени привыкнуть к его новому облику.

— Я с трудом поверила, когда твой отец сказал мне, — прошептала она, ее глаза скользнули по нему.

«Я же говорил?»

— Конечно, ты всегда был болезненным младенцем, пока мы не уволили кормилицу и не перевели тебя на протертое мясо, но я никогда не думала… Она покачала головой, все еще внимательно изучая его.

— Ты никогда не думала, что? Но уже закралось страшное подозрение.

«Я просила его быть честным с вами с самого начала. В семье не должно быть секретов. Лишь несколько дней назад, когда он рассказал мне все остальное, я поняла, почему его не было».

Свежий ужас охватил Локи. Он говорил онемевшими губами. — Он не сказал тебе, что ты растишь ледяного великана.

Фригг отвернулась.

— Как он мог сделать это с тобой? Плохо так подшутить над вражеским подкидышем, но так обмануть собственную жену…

Фригг прижала руку ко рту, подавляя всхлип.

Локи сразу шагнул к ней, пытаясь утешить, но она отшатнулась.

Было ли это от отвращения или от ощутимого страха перед леденящим прикосновением, которое мог вызвать йотнар, это не имело значения. У Локи не осталось никаких реакций. Он ошеломленно повернулся, чтобы уйти. Он мог слышать, как его не-мать произносит его имя, но просто ушел. Всю его жизнь она любила его, как своего собственного, любила его так же сильно, как более славный плод своего чрева. Теперь он вряд ли мог просить о большем.

Вернувшись в свои покои, он не удивился, обнаружив, что его не-отец ждет его, сидя за столом у окна. Стол был завален кусочками редкого мяса, клубничными пирогами, жареными грибами — всеми любимыми блюдами Локи.

Несмотря на все еще полный желудок, аромат пробудил в Локи голод. Тем не менее он бросил на еду лишь беглый взгляд.

— Ты не мог найти непослушных асгардских детей, которых я мог бы сожрать?

«Не будь как ребенок, Локи. Садись и ешь».

Тысяча лет послушания заставила Локи подчиниться, прежде чем он подумал сопротивляться. Он неохотно откусил кусочек клубничного пирога и через несколько минут понял, что съел большую часть принесенной ему еды.

Чувствуя себя немного лучше, Локи поднял глаза. Отец — нет, Один — закрыл глаза, его морщинистое лицо напряглось.

— С тобой все в порядке, Фа, мой король?

— Я устал, сын мой.

Локи мрачно посмотрел на него. «Вы должны спать.»

Один медленно кивнул, открыл глаза и посмотрел в окно с серьезным выражением лица. — И Тору придется провести свое первое регентство, руководя только что заключенным миром.

«Мама должна снова стать регентом».

«Однажды Тор должен навсегда занять трон. Нет смысла откладывать его регентство.

«Он бы хорошо справился со мной, если бы помог ему. Я так усердно учился, что мог дать ему мудрый совет, когда…» — Локи услышал дрожь в собственном голосе и остановился, отводя взгляд.

— Все эти годы, Локи, твой ум и твоя верность были для меня утешением. Я знал, что когда этот день наступит, ты хорошо послужишь Асгарду.

Слова скрутились в желудке Локи неприятным комом. — Ты мог бы предупредить меня о том, для чего тебе нужен этот ум и преданность.

Наступило долгое молчание, прежде чем Один снова заговорил.

— Я верну тебя обратно, если хочешь.

Облегчение Локи длилось всего мгновение. «Теперь весь Асгард знает, кто я».

Один ничего не сказал.

«Если ты изменишь меня обратно, они все равно узнают и будут сторониться меня. Мне больше нет места в Асгарде.»

Один позволил этим словам повисеть в воздухе несколько мгновений, прежде чем снова заговорить. — Ты сделаешь то, что я прошу, Локи? Объединишь королевства? Принесешь вечный мир?

Локи закрыл глаза.

Это была цель, ради которой Один спас ему жизнь и вырастил его. Это была его последняя, ​​абсолютно последняя надежда заставить отца гордиться им.

Локи больше не был настолько наивен, чтобы просто верить, что его труд будет вознагражден. Но он знал, что если не сделает так, как просил его приемный отец, то проведет остаток своей жизни, задаваясь вопросом, полюбил бы его Один за это.

Он открыл глаза и спокойно заговорил.

«Как ты собираешься выбирать воинов, которых посылаешь со мной?»

Лицо Одина с глубокими морщинами расплылось в улыбке. — Твой брат выбрал сто верных людей, как я и приказал.

Локи покачал головой. «Какой бы ни была их лояльность, я сомневаюсь, что многие из них захотят покинуть Асгард… как бы долго они ни были вынуждены оставаться, чтобы поддерживать меня. Я прошу вас собрать армию, сказать им почти то же, что вы сказали мне, и попросить добровольцев. И я прошу, чтобы я был рядом с вами, как и вы, чтобы они поняли, что это ваше желание, чтобы они защищали и слушались меня».

«Понимаешь? Я знал, что ты будешь умнее в этом. Мы можем сделать это завтра, когда армия будет собрана для коронации твоего брата.»

«Мой… о, конечно. Ты не можешь позволить мне быть королем до Тора. Не с тем, что он старший. Это все равно, что обручиться со своей младшей дочерью, когда ее старшая сестра была еще старой девой.»

«Выпусти свой яд, если нужно, но будь осторожен, вдруг кто услышит, как ты это делаешь, сын мой».

— Ты же знаешь, что у меня всегда… Отец.