Часть 3 (1/2)

— Посмотри на меня, — говорю я, и его глаза чуть приоткрываются. — Посмотри на меня.

— Я не… — у него заплетается язык. — Что ты сделала? Это. Я… Я не чувствую…

Я ещё сильнее, жёстче, со злостью трахаю его. Я так злюсь, потому что грех — не я. Это он. И сейчас я избавляю мир от этого нечестивца. Я совершаю благое деяние. Его ждёт суд, и он виновен. А возмездие за грехи — это смерть.

Я прекращаю трахать его, сажусь верхом на его бедра и смотрю на него. Его лицо меняется, и вот я вижу под собой лицо Тэхена. Его тёмные волосы, его глаза. Человека, который раз за разом ломал меня. Человека, который сделал меня своим грехом. Из-за него я убила собственного отца. Из-за него мы с сестрой вынуждены были убежать из дома. И это он заставил Господа выбрать меня, чтобы я исполнила Его волю и убивала мужчин, подобных ему. Каждый раз, когда я убиваю мужчину, всё, что я вижу, — это лицо Тэхена, потому что я ничего больше так не желаю, как убить его, и, убивая мужчин, подобных ему, я убиваю его. Каждый раз я уничтожаю крошечную частичку зла, что живёт внутри меня.

— Ты это заслужил, Тэ. Ты сам себе это уготовил.

Я наблюдаю, как Сехун открывает рот, чтобы сделать вдох. Жизнь — это замечательный, ценный дар, но наблюдать, как зло покидает этот мир — ни с чем не сравнимо. Он больше не сопротивляется смерти, он принимает её. Его глаза закрываются, а грудь поднимается в резком вдохе. Положив на неё голову, я слушаю, как медленно бьётся его сердце, борясь за каждый удар. Затем я слезаю с него, ложусь рядом и, улыбаясь, провожу пальцами по рельефным мышцам его живота.

— Мужчины вроде тебя заслуживают куда худшего, но если бы я сама стала получать от этого удовольствие, то это уже было бы грехом, не так ли?

Я лежу так ещё около минуты, пока неровное буханье его сердца не затихает, и его грудь не перестаёт подниматься. Встав с кровати, я опускаю юбку и расправляю волосы. Остекленевшие глаза парня устремлены в потолок, губы слегка приоткрыты. Я беру несколько таблеток и раскидываю их по кровати. Когда прибудет полиция, то они решат, что ему попалась поддельная партия наркоты. Ну, в каком-то смысле, так оно и было…

Взяв в ванной полотенце, избавляюсь от презерватива и вытираюсь, после чего засовываю влажную тряпку в сумку и ухожу.

Чонгук

Звук удара ремня о голую кожу гулким эхом прокатывается по комнате. Она кричит, выгибая спину. Её обнажённое тело прижимается к массивному деревянному кресту, и каждый раз, когда она вздрагивает от боли, в её запястья вонзаются кожаные фиксаторы.

— Терпи! — кричу на неё я, на этот раз ударяя её по задней части бедра. Она кричит и отчаянно извивается, поддаваясь естественной реакции своего тела.

То, что я делаю, — это психологическая манипуляция, если не больше. Мне нужно задавить в ней инстинкт выживания. Мне нужно заставить её захотеть меня, вызвать у нее желание ублажать меня, желание принять боль. Но мне всё равно хочется ощутить её страх — её крики, ее слёзы. Я не добиваюсь от неё подчинения. Почему? Потому что подчинение не приносит мне деньги. Это за её страх клиенты заплатят мне по высшему разряду.

Всё продаётся, а в нашем мире полно больных на голову ублюдков. И так получилось, что я тот, кто эксплуатирует их извращённые фантазии. Всё дело в спросе и предложении.

Я едва могу вспомнить то время, когда не нуждался в этом, когда я не пользовался этим и не хотел этого.

Шеймус, мой отец во всех смыслах этого слова, говорил мне, что у каждого в этом мире есть свое место. У некоторых есть власть, а некоторые служат тем, у кого есть власть. Чтобы из меня получилось то, что он хотел, Шеймус сделал меня одним из своих полномочных заместителей, и я заболел этим. Избивая девчонку, я вспоминаю тот первый раз, когда впервые поднял ремень на шлюху.