Стакан (2/2)
— А ты чего подходила? Рассказать про Масудо?
— Да нет, просто никого тут не знаю… А, вот, я его вижу. Я пойду. Удачи ещё раз.
— И твоему брату тоже.
Кухня.
После встреч с врачом всегда немного не по себе. Даже не знаешь, как описать это чувство: беспокойство, тревога, множество неконтролируемых мыслей, ощущение какой-то незаконченности.
Он сидит за столом. Перед ним — рис на тарелке. Он не любит рис, если честно. Все всегда говорили, что рис очень вкусный, что с ним столько рецептов, Кие обязательно понравится какой-нибудь. Но за столько лет не нашлось ничего, что восхитило бы.
Несмотря на это, Корекие не отказывался от блюд с рисом, ел рис за компанию и готовил рис себе.
Будто бы и выбора изначально не было: тебе дают — ты ешь.
Даже сейчас.
Кажется, прямо сейчас кто-то скажет: «Да брось, ты просто не распробовал», «Солнышко, съешь, пожалуйста, то, что я положила, и на этой неделе я больше не буду тебя уговаривать, правда!».
Но если оглянуться — никто не стоит за спиной.
Если подумать, кто может появиться в маленькой комнате и попросить съесть это?
Кто прямо сейчас способен заставить поужинать?
Кажется, никто.
«Именно».
Странная своей простотой мысль пронеслась в голове, потом повторилась громче, и вот будто чей-то — нет, не просто чей-то, собственный! — крик: «Ты же можешь не есть это!».
Кие быстро встал со стула, переложил рис обратно в ковш и резко поставил тарелку на стол.
«Кажется, ничего не случилось».
«Даже кажется, что я в порядке».
«…Но вдруг я разочаровал кого-то сейчас? Меня с такой любовью приучали к рису, а я не оценил эти старания».
«Но я разве просил, чтобы меня научили его любить? Я не помню такого!»
«Так значит, я всегда мог отказаться? И выбор был всегда?»
«Какой выбор? Я осмысленно выбирал есть рис. И могу сделать то же сейчас. Если выбор был всегда одинаков, значит, выбора не было?»
«Быть такого не может! Если подумать, к чему был сегодняшний разговор в кабинете? Никогда никто не виноват полностью, потому что выбор есть всегда!»
«Учитель Масудо, Вы ведь сами выбрали предать всех и опуститься до… До чего? Нет, Масудо не выбирал — это был прекрасный человек, он поддерживал меня и был мне рад, таким может быть плохой человек? Значит, плохой была та ученица, которая его подставила!»
«У нее был выбор, и она выбрала роль жертвы!»
«…А я выбирал?»
Последняя мысль заставила исчезнуть торжествующую ухмылку.
Вокруг все стало тихо.
Все получалось так складно, так красиво распределялось внутри «добра» и «зла». А теперь перестало получаться.
Быстрое сердцебиение шумно отдавалось в ушах. Пульсация в груди, в челюсти и резкое подрагивание пальцев — все, что перебивало бездействие мира.
Все остановилось.
Утром перед фестивалем он проснулся раньше будильника. Это не удивило: столько волнения вечером, столько стресса из-за выступления за последний месяц. Поспать можно ещё часа два, но уснуть почему-то не получалось. Комната слабо освещена солнцем сквозь шторы, из-за чего выглядит уютно и тепло.
Не сквозь сон, в полной ясности ума Кие услышал мелодию: кто-то звонил матери.
— Алло? — голос мамы в соседней комнате кажется сонным, серьезным и немного напуганным. Наверное, она не ожидала такого раннего звонка, — Да, верно. Да. Нам надо приехать?
Нельзя объяснить почему точно, но Корекие прислушивался в разговору.
— Кто? Да, — голос мамы дрогнул — Спасибо. Мы приедем.
Видимо, она положила трубку.
Тихо.
Он продолжал внимать каждому шороху. Было слышно, как мама тихо заплакала.
Все стало понятно без проговаривания вслух. Двинуться не получалось и не очень хотелось. Оцепенение вкупе с ощущениям нереальности всего вокруг.
«Нет никакой гарантии, что все не сон. И Мийадера просто не могла умереть. Я не знаю почему, но у меня есть точное знание, что она будет жива всегда.»
Судя по шуршанию, проснулся отец. Поставили чайник. Кто-то вышел на балкон.
Кажется, ничего и не оставалось, кроме как уснуть и надеяться, что все вокруг действительно не по-настоящему.
— Доброе утро, солнышко.
Проснуться от ласкового голоса мамы было неожиданно. Промелькнула мысль «Похоже, это сон, как хорошо!».
— Ты выспался?
Слышать такое было так непривычно.
— Я поднла немного раньше будильника, чтобы была возможность немного поваляться и подумать. Потом беги на кухню, — она чмокнула сына в макушку и тихо вышла из комнаты.
Корекие лежал на кровати и думал долгую минуту.
«Я чувствую что-то, что не могу описать. Даже обозначить словом не получается.»
«Мийадера… Умерла?»
«А я остался жив?»
«Я точно жив?»
«Если бы я умер, мне бы не пришлось сейчас думать, тогда мне бы стало легче?»
«Если бы она умрела, ей бы стало легче? Она много мучалась, много боли испытала…»
«Если бы ей стало лучше, то мне тоже стало бы хорошо»
«Мне станет легче, если она умрет?»
«Нет, это отвратительная мысль, фу, как я мог так подумать, это мерзко, я ужасен, раз допустил такую мысль»
«С чего бы ей умирать? Она просто не может умереть, просто не может!»
Но то, кака́я тишина была на кухне утром, заставляло думать только о плохом. Во время завтрака всегда было тихо: никто не разговаривал, не чавкал. Да завтраки вообще были очень редкими. Но тот завтрак был особенно напряжённо беззвучный.
Напряжение ощущалось физически.
— Все получится, боец! — отец стоял в коридоре, когда Кие обувался, — Ты столько старался, твои труды оценят!
— Звёздочка, мы тебя любим, — мама вручила жёлтый бенто и обняла крепко и быстро, — Мы с папой в тебе уверены. Удачи!
После такого стало только ещё более тяжко. Не с проста все.
«Точно не просто так.»
О боже, я не хочу изводить Вас: Мийадера действительно умерла. Корекие было очень тяжело даже вспоминать тот день и весь последующий месяц, обход всех клиник города, присутствовать на кремации, собирать вещи и переезжать опять. Но, в конце концов, может, Ей правда стало легче после смерти? Может, умерло лишь ее тело, а душа осталась? Во всяком случае, Кие был уверен, что от него самого из живого осталось только тело, все ещё функционирующее, а душа просто исчезла. Умерла ли, была вытиснута?
Если все действительно так, то Его тело могло стать сосудом для переселения.
Мийадера, наверное, тоже в это верила.
Она часто приходила к Кие после смерти. Особенно часто она появилась ночью.
Может, ее лица было не рассмотреть, но темный высокий тощий силуэт в дверях спальни Корекие не мог принадлежать больше никому. В бессонные ночи Она стояла и молча смотрела на брата. Редкое ее дыхание перебивало тишину. Сколько ни ворочайся в кровати, ни зажмуривайся, ни включай ночник — она не уходила. Может, ей нравилось смотреть на чужие страдания? Почти никогда она не двигалась с места. Только смотрела.
Лишь однажды, в особенно беспокойное время, она пошатнулась. Шаги были как всегда тихие, дыхание прерывистое. Своими медленными покачиваниями она гипнотизировала. В невозможности пошевелиться, моргнуть или выдохнуть Кие наблюдал. Наблюдал то, как сестра подошла к его походному футону, наклонила голову, долго опускалась на колени, не согнув спины, и что-то точно хотела сказать, но не смогла.
Почему?
Кто знает.
«– Ягненок Яэ, здравствуй!
— Благочестивая Лисица Аи, я пришел молить тебя о пощаде!
— О какой пощаде, глупый Ягненок? Неужели моя просьба раздобыть что-то съестное к ужину тебя так утружило?
— Дай мне ещё день, я приведу к твоей норке целый табун коз из соседней деревни! Мне нужен всего на всего один день, и ты сможешь полакомиться вдоволь, позволь только…
— О, бедный Ягненок Яэ, мои слова совсем ничего для тебя не значат! Доверенное тебе время утекло, солнышко спряталось в листве вишни, а я так и не поела. Ты правда будешь очень полезен, но кажется, лишь раз.
После тех слов лисица растерзала Ягненка и наконец устроила великолепную трапезу.»
— Страшно?
— Очень!