Щенок [Капитано/Тарталья] (1/2)
— Капитано, а, Капитано, — вновь заладил Тарталья с обворожительной улыбкой, — давай сразимся?
Капитано лишь тяжело выдохнул — закрывающий лицо шлем отозвался гулким шершавым эхо — и поднял две пары глаз к потолку, молчаливо моля Царицу о покое. С тех пор, как этот нахальный щенок увидел силу второго предвестника в спарринге с новобранцами, тот не прекращал ходить за капитаном хвостиком, словно жучка, и вымаливать сразиться уже с ним. Без устали осаждая предмет своего обожания просьбами и уговорами, словно старую крепость, и ломая зубы об его безмерное терпение, Тарталья, похоже, надеялся взять предвестника измором, потому что тщетные ультиматумы уже были, равно как и…
Желание взять Капитано на слабо, оказавшееся предсказуемо провальным, потому что второму предвестнику давно уже было не пять лет.
Идея подкупа, разбившаяся о факт того, что Панталоне не собирался спонсировать избиение Тартальи.
И, наконец, попытка первым напасть на Капитано, закончившаяся тем, что тот схватил парня за шкирку, как котёнка, и силой выволок его из своих покоев.
— Ты не переживёшь спарринг со мной, — вновь и вновь снисходительно повторял предвестник, неизменно распаляя Аякса ещё сильнее — до того, что мускусный запах его возбуждения безошибочно угадывался звериным чутьём Капитано, наркотической амброзией заполняя его лёгкие.
Тогда его звериная половина сладко нашептывала, что паренёк, в общем-то, неплох собой, да и сам давно напрашивается лечь под него — так почему бы и нет?
Капитано подавлял эту звериную половину так же, как и скрывал своё лицо в тени шлема.
А Тарталья всё чаще заглядывал в засасывающую бездонную черноту за шлемом, будто пытаясь разглядеть там капитана — или того, что от него останется, если он даст волю звериным инстинктам, требующим избить до кровавой каши эту мелкую шавку, смеющую скалиться на него, или хотя бы властно прижать его к земле и вытрахать до полусмерти, указав ему на его место — места подстилки у ног и чехла для члена.
Аякс был согласен на что угодно из этого.
— Что ты скрываешь за шлемом? — спросил однажды у капитана Тарталья.
— То, из-за чего ты ещё долго будешь заикаться.
Стоит ли говорить, что после этого несносный мальчишка кровь из носу хотел узнать, каков капитан будет без своей привычной железной маски — метафорической и буквальной, — вьюном вертясь вокруг предвестника в попытке заглянуть сквозь непроглядную темноту и увидеть там — что? Тарталья не имел ни малейшего понятия, но очень много об этом фантазировал — а капитан мог лишь вновь и вновь перехватывать голодный взгляд блестящих от похоти глаз, направленный в его сторону, и едва слышным гортанным рычанием тщетно пытаться отогнать зазнавшуюся шавку от себя, пока не стало слишком поздно. Шавка намёков не понимала, и терпение предвестника подходило к концу.
И наконец Капитано поддался.
— Ты меня достал, — ощерившись, медленно прорычал он, волоча за шкирку счастливого Тарталью на арену.
Капитан не собирался забивать его до смерти — просто хотел преподать урок и припугнуть немного, чтоб щенок наконец перестал следовать за ним повсюду по пятам, преданно и вожделенно заглядывая в глаза за тенью шлема.
Бросив Аякса, словно тряпичную куклу, на середину арены, Капитано навис над ним непоколебимой горой мышц и мускул — и лежащий на полу Тарталья, заметив накрывшую его огромную тень, обернулся, поднял взгляд высоко вверх и восхищённо улыбнулся. Мускусный запах стал ещё острее, заставив капитана поморщиться и пнуть тело мальчишки, вот-вот готового развести ноги перед ним и отвести хвост в сторону — если бы он ещё был.
Таких, как он, Капитано терпеть не мог. Таких всегда хотелось прижать за холку мордой в пол, чтобы после с отвращением наблюдать, как они рады хоть этим крохам внимания от предмета обожания — ровно до тех пор, пока железная хватка на шее не станет мёртвой, и витающее невидимым сладким облаком возбуждение не исчезнет под резким и острым запахом страха, щекочущим ноздри и возбуждающим пуще широко разведённых ног и сжимающейся в нетерпении дырки. Когда последние крохи обожания в глазах потонут под беспросветным ужасом, а тело сожмётся и закоченеет от сковавшего мышцы страха — вот тогда-то можно пристроиться сзади под тихие всхлипы и мольбы о пощаде.
Тарталья испуганным не выглядел — но это легко было исправить. Ловко вскочив на ноги, он с дерзкой ухмылкой выхватил свой лук; капитан же даже не думал о том, чтобы достать из ножен свой клеймор — будет ещё лезвие тупить об эту шавку.
Это была не битва — это был урок. Капитано бился даже не до первой крови — до первой искры страха в голубых глазах и поджатого в поражении хвоста; по-настоящему наказывать мальчишку предвестник не собирался — будет с него, он ещё Царице живой и здоровый нужен. Помяв его немного на поле боя, капитан наконец смилостивился над взъерошенным тяжело дышащим парнем, всё чаще пропускающим его удары, и силой выдернул из его рук лук, тут же перехватив одной рукой хрупкие запястья и заломив их над головой Тартальи, не давая водным клинкам материализоваться в его руках. Насильно поставленный на колени перед победителем — как было принято по гладиаторским обычаям, — Аякс прикрыл глаза и безвольно опустил голову, пытаясь отдышаться; довольный видом помятого мальчишки, Капитано бесцеремонно схватил его за подбородок и резко запрокинул голову, заставив парня зажмуриться от боли, прежде чем открыть глаза — глаза, полные не ожидаемым страхом, а дикой похотью, впившиеся цепким взглядом в темноту за прорезью шлема.
Предвестник опустил взгляд чуть ниже и тихо выругался, с отвращением отдёрнув пальцы от лица ухмыляющегося Аякса; теперь понятно, почему он так быстро выдохся: тяжело, наверное, сражаться с такой эрекцией в штанах. Похоже, припугнуть мальчишку не получилось — тот только ещё сильнее возбудился после драки.
В ответ на это Тарталья плавно подался вперёд, насколько ему позволяла хватка на запястьях, и прижался щекой к паху капитана, ластясь к нему, словно течная кошка. Предвестник опешил на мгновение от наглости этого щенка, а щенок хитро ухмыльнулся ему, почувствовав, как медленно набухает эрекцией исполинских размеров член, и безошибочно прижался губами через ткань штанов к головке — на что тут же получил удар коленом по челюсти, дёрнувшись от боли в чужой хватке.
Второй удар выбил весь воздух в лёгких, отдавшись громким хрустом в рёбрах и отпечатавшимся на груди следом подошвы, когда капитан с силой пнул от себя Аякса, тряпичной куклой отлетевшего к стене. Медленно подойдя к контуженному предвестнику, Капитано легко поднял безвольное тело за рыжие волосы и ударил несколько раз головой о стену — легонько, всего лишь до хруста в черепе, а не до расходящихся паутиной трещин на бетоне. Запах крови резкой горечью ворвался в лёгкие жадно раздувающего ноздри капитана; кровь заполнила рот и вытекала через безвольно приоткрытые губы, кровь пачкала рыжие волосы и стекала вниз по лицу толстыми ручьями, заставляя один голубой глаз болезненно щуриться и подавляя витающий в воздухе сладкий запах возбуждения металлической горечью. Капитано сытно улыбнулся, и кончик его языка по-змеиному выстрелил из игольчатого ряда бритвенно-острых зубов, будто слизывая чужую боль из воздуха: вот теперь-то шавка знает своё место.
А щенок продолжал дерзко ухмыляться.
Капитано удивлённо вскинул брови, моргнув несколько раз, но ему не померещилось: Аякс и вправду ухмылялся окровавленным ртом, довольно сощурив единственный открытый глаз. Предвестник глубоко вдохнул, пытаясь пробиться через металлический запах крови вперемешку с мускусным возбуждением, но так и не сумел отыскать ни капли его страха — ни капли сладкого, щекочущего ноздри страха вместе с поджатыми ушами и хвостом. Утробно зарычав и сощурив две пары глаз, капитан ещё раз приложил Тарталью головой об стену, тут же пошедшую трещинами на бетоне, и презрительно отбросил от себя контуженное тело, мешком упавшее у его ног; подошва ботинка тяжело опустилась на горло Аякса, заставив его запрокинуть голову в попытке сделать вдох — чтобы после с пошлой улыбкой выдохнуть:
— Сильнее.
Прищурив глаза, предвестник с силой надавил на горло, полностью перекрыв кислород и едва не расквасив горло в кровавую кашицу — но вместо того, чтобы наконец испугаться за свою шкуру, Тарталья тихо застонал и рвано дёрнул бёдрами, толкаясь ими в воздух и кончая себе в штаны.
Издав длинный звериный рык, Капитано бешено оскалился, чувствуя, как глаза застилает красная пелена; да этот щенок издевается над ним!