III. Бегство на родину (1/1)

Конец сентября 1815 года, поселение Миссии Святого Франциска Ассизского. В тот замечательный поздний вечер мы долго сидели на подоконнике и, часто целуясь, разговаривали обо всём на свете. И прекрасный вид на залитое закатным светом море, проникавший к нам сквозь расцветшие ветки шиповника, был самым лучшим в мире фоном для наших чувств. Хоть мне и казалось, что к тому времени я уже хорошо изучил Франциско, именно той ночью я узнал о нём много нового, но ничуть не менее прекрасного чем-то, что было известно мне о нём раньше. Образ любимого, определённо, обрёл для меня новые черты, смыслы и даже тайны. Всё это только сильнее привязало меня к нему. В час, когда солнце уже целиком скрылось за водным горизонтом, а с улицы в дом начала проникать ночная прохлада, мы решили удалиться с подоконника вглубь комнат. По началу я думал, что с наступлением ночи мне придётся покинуть любимого, но неожиданно он сам поманил меня в свою… спальню? В тот момент я понял всё. Чувства стыда и смятения, уже не раз пережитые мною на калифорнийской земле, нахлынули на меня с новой силой. Наверное, мои щёки даже покраснели, однако сам я увидеть этого не мог, а вот Франциско… Надеюсь, полумрак помещения скрыл от него моё неожиданное замешательство. Видя мою нерешительность, он подошёл ко мне и, взяв мои ладони в свои, очаровательно улыбнулся. Он хотел увидеть мою улыбку в ответ, но я почему-то не мог поднять на него взгляд. Вздохнув, Франциско приблизился ко мне почти вплотную, невольно заставляя меня обнять себя. Я не был против?— объятия с этим хрупким и нежным юношей доставляли мне поистине неземное наслаждение, но… Но готов ли я был к чему-то большему, чем только они? Наши с ним поцелуи были просто прекрасными, однако для меня стало очевидно, что позвал меня хозяин дома в свою часть отнюдь не только для них. Он хотел большего, хотел стать со мной одним целым, а я… Разве мог я нарушить его? Лишить всей его красоты и обаяния, растоптать как тот самый русский медведь куст своей любимейшей малины, желая достать до самых сочных из её ягод? Да и он ведь намного меньше меня, ему всего семнадцать… Из тяжёлых дум меня вывели пальцы Франциско. Нежно и почти невесомо они коснулись сначала моей щеки, затем подбородка, спустились к горлу… Дальше?— мягко легли на мундир и расстегнули несколько его пуговиц, продолжая то, что начал я пару часов назад. Перед последней из них замедлились в нерешительности и, спустя пару секунд, всё-таки справились и с ней. Стараясь хоть как-то притормозить развитие событий, я, осторожно приподняв его лицо за подбородок, в который уже раз нежно поцеловал его. Я понимал, что это лишь временная отсрочка главного, и мысли мои почему-то отчаянно искали способ этого самого важного избежать. Но, если я откажу ему прямо, тогда зачем мы столько целовались перед этим?.. И зачем я вообще давал ему надежду? И не заставит ли его это сомневаться во всём, что было между нами раньше, на протяжении всех этих почти десяти лет?.. Да и как тогда объяснить всё то, что уже начало происходить между нами в эту ночь?.. —?Послушай, Франциско, я… —?Жарко шептал я едва ли не на самое ухо уже, наверное, красному, как рак, юноше, но отчаянно желая, чтобы мои слова пропали в полумраке комнаты. —?Ты мне очень-очень нравишься, но я… —?Т-с-с… —?Хозяин дома приложил к моим губам свой тонкий пальчик. —?Ничего не говори, если тебе сложно. Игриво лизнув подушечку его пальца, я как раз совершенно не мог описать ему вслух свои чувства, не мог их объяснить. И даже направленный на меня и всё-таки заинтересованный взгляд моего любимого, проникавший даже сквозь темень, не мог вытянуть из меня сколь-либо внятных причин моих слов. Я хотел его. Хотел отчаянно, безрассудно, едва ли не с первой нашей встречи. Я полюбил его сразу?— так сильно, горячо и страстно, как не любил ещё никого и никогда в своей жизни. Потому и хотел, что Франциско сводил меня с ума своей улыбкой, взглядом, движениями… Но вместе с вожделением пришёл и стыд. Не только за то, что я, по сути, отбил пару у Анхелио, уже нет?— но за то, что чувствовал я по отношению к парню. К такому бесконечно прекрасному и хрупкому в своей юности парню. Его беззащитность пленяла меня, и забирать столь важную часть его образа я был совершенно не намерен. Не мог. Просто не имел права. Сказалось и воспитание: Господин Великий Новгород, сколько я его помню, растил меня весьма строго, учил, как себя вести и с кем, что делать следует, а чего?— нет.[1] Все эти внутренние препятствия добавились к тем, что мешали нам снаружи, всё же соорудив между нами, столь далёкими, но столь близкими, невидимую стену в части занятия любовью. Я просто… Я просто не мог сделать этого, и даже если бы Франциско сказал мне утром, что стал счастливейшим из земных олицетворений, я бы не смог пересилить себя. Слишком глубоко во мне была заложена нравственность, слишком сильно она мешала мне теперь, слишком сильно я ненавидел её в ту ночь. —?Я так боюсь тебя обидеть… —?Снова шептал я, чувствуя себя очень неловко. —?Или сделать тебе больно… —?Тихо, Андрес,?— в укрывшей всю комнату почти что непроглядной тьме я едва видел Франциско,?— всё хорошо. Мы подождём, пока ты будешь готов… —?На доли секунды мне показалось, что я услышал в его голосе нотки разочарования и боли. —?А пока… Пойдём хотя бы полежим вместе?.. И моё наваждение с вишнёвым взглядом, который я видел даже сквозь мглу, всё-таки, раздевая, увлекло меня на свою кровать. Теперь Франциско уже не проявлял инициативы, позволяя мне любить его так, как хочу я, и будто смиряясь с тем, что я не зайду дальше поцелуев и ласк. А я не зайду: этой ночью точно, а дальше?— как покажет Бог. Ну, или Дева Мария, которой так взволнованно молился он сам накануне. Только теперь я понял, что он так замаливал ещё не свершившийся грех. Выходило, что это было зря, ведь греха и не будет. Заснули мы далеко за полночь и вместе, снова проговорив и целуясь ещё несколько часов. И, лёжа в настолько личном пространстве Франциско и любуясь им, спящим в моих объятиях, я уже пожалел о том, что не смог переступить через себя. Как же всё-таки он был прекрасен! Конец сентября 1815 года, поселение Миссии Святого Франциска Ассизского. Утро наступило для меня намного раньше, чем обычно. А также намного раньше, чем для Франциско: по только-только начинавшемуся за окном рассвету я понял, что было около пяти часов. Я не помнил, как заснул и во сколько, но в моей памяти осталась каждая деталь наших вчерашних и ночных разговоров и ласк. Всё-всё, до мельчайшей крупицы, до отдельного слова или движения. И, лёжа рядом с мирно сопящим и почему-то грустно улыбавшимся во сне Франциско, я вдруг подумал о том, что стоит сохранить эти воспоминания. И беречь их как едва ли не самое ценное сокровище на свете. И да, уже только посмотрев на него, я снова пожалел о том, что не смог переступить через себя и зайти в наших отношениях дальше. Дать этому пареньку то, чего он так от меня хотел… ?Но,?— мысленно утешал себя я,?— быть может, нам ещё выпадет случай это повторить? И тогда я, наверное, уже не буду таким сдержанным…? Окинув взглядом комнату, я потянулся. Обстановка была уютной, но достигалось это отнюдь не мебелью или прочим убранством?— всё дело было в Франциско. Он умиротворял, тянул к себе, почти что приглашал своим нежным и сонным видом обнять его, прижать к себе и никогда-никогда больше не отпускать, но… Но я уже больше не мог находиться в его части дома. Ведь его отец, Монтеррей, был всё ещё здесь, и?— я прогонял такие мысли, но они всё равно лезли в голову?— вдруг захочет зайти к сыну? Пожелать доброго утречка, например. А тут в его постели я. Даже если я каким-то чудом смогу объяснить ему то, что у нас с его отпрыском ничего не было, такая встреча будет полностью губительна как для моих планов, так и, может быть, для меня самого. Уходить поздно, когда солнце уже будет высоко, или ждать пробуждения Франциско тоже не стоило?— меня могли заметить в саду или где-то ещё. ?Пойду через минут десять?,?— решил я и позволил себе ещё чуть-чуть насладиться уютом и покоем рядом с любимым. И, когда отведённое самим себе время вышло, я, проведя рукой по волосам спящего парня и едва коснувшись губами той самой его родинки под левым глазом, поднялся с постели. Подняв с пола свой мундир, я поправил рубашку и накинул его поверх неё. А следом ещё раз бросил взгляд на Франциско?— и вышел в сад. Начало октября 1815 года, поселение Миссии Святого Франциска Ассизского. Вернуться домой в тот раз мне пришлось рано. Я планировал остаться в гостях у любимого хотя бы до середины октября, но вести, пришедшие с Аляски, а также проблемы в заготовке еды на зиму требовали моего непосредственного присутствия там, на севере. Да и моей подросшей дочке нужно было внимание отца, нужны было воспитание и обучение… Я же всё-таки любил и её тоже. И, хоть без меня с ней занимались людские женщины, они не могли заменить ей полностью ни родителя, ни олицетворений. А я… Я уже давно мечтал сохранить язык её матери, алеутский, в веках, а для этого ему нужно было хотя бы создать алфавит.[2] Не то что бы мне не хотелось уезжать туда, но… Мне было плохо от одних только мыслей о том, что я покидаю моего Франциско так скоро и, вероятно, надолго. Утешать себя оставалось только тем, что я вернусь, я обязательно вернусь сюда, в мою уже давно любимую Калифорнию и к моему наваждению с шоколадно-вишнёвыми глазами. Только будет это уже, скорее всего, весной. Но, может быть, за это время я смогу обо всём подумать и дать, наконец, любимому то, что не смог в этот раз?.. 1810–20-е годы, поселение Миссии Святого Франциска Ассизского. Как и думал, я смог приехать снова только после зимовки. После теплоты и уюта Калифорнии, где меня всё это время ждал Франциско, холод и множество проблем Аляски показались мне каким-то адом. Но я справился: каждый день я жил лишь только с мыслями о любимом, и лишь только они давали мне сил благополучно преодолеть суровую зиму севера. В этот приезд дона Мануэля я уже не застал. Не было его и в нескольких последовавших за ним, что было, без сомнения, хорошо для нас с Франциско, но плохо для отношений двух империй. О его делах я знал в основном от его сына: будучи одним из самых уважаемых олицетворений вице-королевства, Монтеррей занимался делами государственной важности. А именно?— во всю участвовал в войне за независимость страны. И, хоть непосредственно на его земле боевые действия и не проходили, его вклад в борьбу тоже был весом. К сыну он всё-таки приезжал, но очень-очень редко. И потому я не мог не отметить один из его визитов, во время которого у нас сложился вполне занятный разговор, после которого я начал понимать дона Мануэля чуть лучше. И, надеюсь, что он меня тоже. Чем больше мы общались, тем сильнее мне казалось, что в нём было что-то неуловимо знакомое мне, даже что-то родное… В одну из наших бесед меня осенило: сеньор Карвахаль был очень похож на моего отца, Господина Великого Новгорода. То же положение в стране, то же желание достатка и благополучия, умение обращаться с деньгами, та же напористость и даже в чём-то самоуверенность… Да, отец бы быстро нашёл с ним общий язык. Возможно, это даже пошло бы на пользу отношениям России и Новой Испании. А вот у меня, к сожалению, такой деловой хватки, как у них обоих, совершенно не было. В этом смысле я всегда был прост и прямолинеен. Причина, по которой дон Мануэль снова и снова приезжал в Калифорнию, была всё та же?— он старался если не свести на нет, то хотя бы ограничить наше с его сыном общение. Но Франциско, не обращая на это внимания, снова и снова намекал мне на близость. Правда теперь он показывал это менее открыто и более сдержанно, что позволяло мне иногда даже делать вид, что не замечаю этого. Я всё ещё почему-то… боялся?.. Да, наверное это было именно то слово. В 1821 году Монтеррей не приезжал. Год вообще выдался весьма неплохим, и я довольно много времени проводил у любимого. Теперь, когда его отец был занят у себя дома ещё сильнее, чем прежде, у нас с Франциско появилось ещё больше времени, чтобы быть вместе. Но я, хоть и подводил себя к неизбежности нашей совместной ночи любви, всё ещё не был полностью готов к ней… И даже не знал, смогу ли когда-то вообще быть готовым. Будучи в корне несогласным с такой позицией разума, моё тело стало отвечать на неё красочными снами с участием любимого, после которых я просыпался едва ли не сгорая от стыда. Ну почему, почему я такой… правильный?.. Сеньор Карвахаль приехал только в следующем, 1822 году. К этому времени мы уже знали, что там, на юге, Мехико выиграл войну, а Новая Испания теперь стала совершенно новой, а, главное, отдельной страной?— Мексиканской империей. Но положение его государства на политической арене было очень шатким, если не сказать вообще никаким, и потому его олицетворениям нужно было приложить все усилия для стабилизации своей жизни и признания страны в мире. Именно об этом и хотел поговорить со мной Монтеррей, и именно этот свой визит он совершил больше из-за меня, чем даже ради своих же детей. Но то, что он мне сказал, было и правда важным. Он передал мне слова Мехико, а также документы, подписанные бывшим вице-королём, о том, что его новое государство готово признать территорию крепости Росс и прилежащей к ней российской. Но взаимен Матео просил направить в Санкт-Петербург запрос о признании Мексики как отдельной страны. Каждый из нас понимал, что бывшая метрополия, Испания, этого точно не простит. Но попытаться стоило, и потому я обещал дону Мануэлю сделать всё, что было в моих силах.[3]Милый граф, я желаю ВамПоделить мечты пополам!Пополам!.. Пополам!.. Ответ брата пришёл через долгие два года непрерывного путешествия через океан и бескрайние просторы Сибири. Санкт-Петербург ответил отказом. А нам здесь, на местах, предлагал просто смириться с этим своим решением.Мудрый граф, Вы глядите вдаль,Но мудрее нас государь!Государь!.. Государь!.. Ну что ж, Мексика хотя бы открыла порты для торговли, в том числе и в заливе Бодега близ города Святого Франциска. И это уже было моей маленькой победой. Правда теперь Франциско живо интересовался всем иностранным, и даже не только русским, что, в общем-то, заставляло меня немного ревновать и беспокоиться за него. Но я был готов с этим мириться, ведь главным было то, что я мог торговать с ним открыто, а не прячась от всех и каждого. Конец 1820-х, поселение Миссии Святого Франциска Ассизского. Я не понимал брата. Разве он не хотел закрепиться здесь, на американской земле? Да, по началу будет сложно, будет множество проблем и потерь, с которыми я пытался справиться и ныне. Но там, в прекрасном будущем, Российская империя может простираться от берегов Атлантики чуть ли не до гор Сьерра-Невада! Разве не для этого наши путешественники в течение полутора веков выстилали своими жизнями дорогу сюда? Зачем, для чего упускать столь неплохо подвернувшийся шанс укрепиться в этих местах? Ломая голову над этими вопросами и над решением Санкт-Петербурга, я всё чаще приходил к мысли о том, что эти земли почему-то уже не столь важны для Петра, как раньше. Но почему? Неужели он сдался перед трудностями? На смену желанию понять вскоре пришла ярость. Будучи оставленным без ответа, я злился, и злость моя в итоге привела к весьма неожиданному итогу. Разочаровавшись в правительстве империи, я стал искать утешение в оппозиции к нему. И узнал, и нашёл, и именно в этот момент след идей декабристов остался и очень далеко от охваченного свободомыслием людского дворянства Санкт-Петербурга?— здесь, в другом полушарии, на другом континенте и за самым большим океаном мира. Но это баловство не продлилось долго: ни одна колония не может существовать без материнской страны, пусть даже та почти совсем и не заинтересована в её жизни. А я ведь посылал брату план по переселению крестьян из центральных губерний страны сюда, на Аляску и в крепость Росс… Правда, и он тоже остался без одобрения.[4]Российская империя?— тюрьма,Но за границей та же кутерьма.Родилось рано наше поколение,Чужда чужбина нам и скучен дом,Расформированное поколение,Мы в одиночку к истине бредем. Новая страна не стала бы выходом, и пример Мексики был у меня перед глазами. Ну сменилась там власть: теперь главным было не какое-то далёкое олицетворение, а местное, даже приходившееся внуком самому Теночтитлану?— ну и что с того? Простому народу от этого легче не стало, разве что теперь налоги стали оседать совсем рядом, разжигая в простых жителях пламя борьбы за справедливость?— теперь уже свою собственную. Ещё недавно такая единая и праздновавшая победу Мексика теперь была снова раздроблена, а некоторые её территории даже объявили о создании своих собственных правительств![5] Хотя, их тоже можно было понять: характером Мехико был гораздо хуже своего отца, а по интересам?— яблоко от яблони, и потому его подчинённые взбунтовались как только появилась такая возможность. Вот только всё было зря, ведь Матео не для того отвоёвывал собственную страну, чтобы отпускать подданных на все четыре стороны. На четверть ацтеку просто захотелось быть столь же великим, как его прославленный и жестокий предок. Поэтому-то все выступления сторонников независимости в конце концов оказывались подавленны войсками, верными своему новому старому главе. Конец 1825 года принёс мне ещё больше разочарований. Неудача декабристов заставила меня снова пересмотреть свои взгляды на мир вокруг. Свободы Русской Америке я не хотел уже давно, но недовольство политикой брата и жестоким подавлением восстания дворян всё равно стали для моей и так уже измотанной души осадком, покоробившим её ещё сильнее.Принесите карты открытийв дымке золота…В дымке золота, как пыльца.И, облив самогоном, сожгитеу надменных дверей…У надменных дверей дворца!Принесите три самых желания,Что я прятал от жен и друзей,Что угрюмо отдал на закланьеАвантюрной планиде своей,Авантюрной планиде… 1836 год, г. Ново-Архангельск. Два последних года, выдавшихся целиком неурожайными, почти полностью оставили Аляску без пропитания. Ни этим летом, ни прошлым, из крепости Росс на север не было отправлено ни одного судна, ни одного каравана с провизией. Ситуация висела на грани безвыходности, и даже мой Франциско, на которого я так надеялся, был почти не в силах мне помочь: его людям тоже требовалась пища. Не находя полного решения теперь уже этой проблемы, я старался наладить хотя бы поставки долго не портившихся продуктов с Дальнего Востока, к которым относились, в первую очередь, мёд и масло, а также засоленное мясо тамошней живности. Но, несмотря на мои старания, этой еды было слишком мало для поддержания прежнего уровня жизни в моих землях, и мои люди пухли от голода, а многие из них даже и умирали. Эти два проклятых года, когда благодать матери-земли обошла стороной даже Калифорнию, мне казалось, тянулись вечно. И в конце лета 1837 года, когда я уже не надеялся на какой-либо урожай в Россе, приготовившись к самому худшему, природа, наконец-то, одарила нас своей милостью. Но природа?— это одно, а проблемы взаимоотношений и взаимосвязей государств между собой и внутри них не делись совершенно никуда. Напротив?— стали только тяжелее, ведь с каждым годом у Мехико в его юной стране появлялось всё больше территориальных дыр. Хоть он и старался латать их по мере возникновения, посылая армию в мятежные места, идея свободы и независимости разливалась по Мексике как некогда кровь жертв с алтарей ацтеков. Но восставшие карались, и даже весьма жестоко?— так, что я даже невольно начинал думать о том, не брали ли иногда верх над Матео привычки предков… А они в сочетании с Инквизицией завоевателей могли родить поистине дьявольскую смесь! Именно в такое неспокойное и очень опасное время решился на своё выступление и Монтеррей. Ни Диего, ни Франциско, ни, тем более, я, совершенно не знали того, что дон Мануэль планировал создать на своей земле свою республику, до того самого дня, когда он и заявил об этом. А узнали?— и ужаснулись, ведь в случае поражения, а оно, судя по тем примерам, которые мы уже видели, было неминуемым, сеньора Карвахаля ждала, по меньшей мере, потеря остатков доверия Мехико, а уж по большей… Он этом не хотелось и думать! Утешало лишь то, что в борьбе за свою свободу отец Франциско был не один: к нему присоединились его соседи с запада и востока. И вот, собрав свои силы в кулак и заручившись поддержкой техасских друзей, дон Мануэль, как и многие до него, бросил вызов наследному главе страны, и… …и республика имени Великой Реки наступила на грабли предшественников, просуществовав всего лишь несколько месяцев.[6] Всё это время я как мог успокаивал сходившего с ума любимого. Я очень хорошо понимал то, что чувствовал Франциско, осознавая, что его отец сам, по своей собственной воле и ради каких-то эфемерных идей решил пойти наперекор ослабленной, но не утратившей своей мощи государственности бывшей Новой Испании, сохранившейся едва ли не в таком же виде и в новой независимой Мексике. Я понимал потому, что мой отец, Великий Новгород, по жизни был столь же свободолюбив и независим, за что и был дважды жестоко избит. Но, вообще: хоть сеньора Карвахаля и можно было понять, он всё-таки подверг ненужным переживаниям, а, быть может, даже и опасности, своих родных. А что, если бы Мехико решил отыграться за мятеж на самый близких для Монтеррея олицетворениях? Я бы не раздумывая бросился защищать моего Франциско, но что бы я смог сделать если и не один, то даже со своим ничтожным населением оголодавшего Росса? Только бы развязал своими чувствами совершенно не нужную для Отечества войну. Хм, а разве она уже не шла несколько лет? Только без сражений, команд и тактик, а на поле торговли и в устах политиков и дипломатов, способных словами вершить судьбы сотен и тысяч людей. Так что, может быть, это именно Мехико приложил руку к тому, что произошло в последовавшие за крахом республики Рио-Гранде годы. Как минимум потому, что его люди всё-таки однажды осаждали мою крепость Росс. 1840 год, г. Ново-Архангельск. Первым тревожным звонком стал пришедший из-за океана новый приказ брата. В нём говорилось о том, что отныне Аляске не было нужды закупать провизию в мексиканской Калифорнии, ведь в столице, в обход меня, Санкт-Петербург заключил свой собственный договор?— теперь уже с компанией Гудзонова Залива[7]. Отныне мне предписывалось торговать едой только с британцами, а крепость, так некстати поставленную мной в ранее испанских землях, нужно было сбыть с рук, и, желательно, как можно выгоднее. Мой Росс нужно было покинуть. Ликвидировать. Избавиться от самого места, в котором я был так счастлив, которое было отнюдь даже не венцом, а только началом всех моих мыслей о Русской Америке, её отправной точкой. Да, моя крепость убыточна, и даже калан, который ранее водился и в этих местах тоже, ныне уже был отстрелен едва ли не полностью. Сей прискорбный факт с каждым годом становился всё более ясным даже при первом взгляде на всю сложившуюся ситуацию, что уж говорить о том, если копнуть в дела поселения поглубже… Но… Постойте… Как это?— покинуть крепость Росс? Как это? Это ведь значит, что и с моим прекрасным Франциско, моим любимым жемчугом Тихоокеанского побережья, мы можем больше не увидеться. Как это?! Почему?! За что?! Почему злодейка-судьба снова била в самое больное для меня место?! Теперь, когда моему любимому была так нужна поддержка, забота, брат, по сути, прямо приказывал мне уезжать, покинуть, забыть то, чем жил столько лет. Того, кем жил столько прекрасных лет моей американской мечты.Мудрый граф, Вы глядите вдаль,Но мудрее нас государь!Государь!.. Государь!.. Конец лета 1841 года, поселение Миссии Святого Франциска Ассизского. Когда я сказал об этом Франциско, обнимая его, как и всегда, нежно и с трепетом, только в этот раз со спины, он сначала долго молчал в ответ, и только спустя несколько минут заговорил: —?Ты ведь будешь приезжать, да? —?Высказал он нашу общую надежду. —?Как и до крепости Росс, помнишь? Ты ведь был здесь не только ради неё?.. Его голос дрожал, и было видно, что паренёк с трудом сдерживает рыдания. —?Андрес, ты ведь не бросишь меня? —?Сжав мою руку в своих, он вдруг резко повернулся ко мне. —?Всё ведь будет хорошо, да, Архангельск? —?Называя меня городским именем, он всегда старался привлечь больше моего внимания, он хотел, чтобы я посмотрел на него, чтобы делил моменты боли с ним пополам. —?Почему ты так бледен? —?Потому что, милый Франциско,?— я говорил с любимым тихим и ровным тоном, будто пытаясь успокоить его,?— я чувствую, что теряю тебя, но пока не понимаю, как… —?Я… Я тоже… —?Он поднял на меня свой сводивший с ума вишнёвый взгляд. —?Андрес, пообещай мне одну вещь… —?Ради тебя?— что угодно… —?Нет, не мысли, как влюблённый. —?В его глазах читалась сильнейшая грусть. —?Твоими решениями сейчас управляют чувства… А что, если думать без них?.. Это сложно,?— Франциско смотрел на меня теперь уже с некоторой надеждой и даже вызовом,?— но, всё-таки?.. —?Разве могу я наедине с тобой думать иначе? —?Я слабо улыбнулся. —?Да и когда тебя нет рядом, я только при одной мысли о тебе уже становлюсь немного счастливее… —?Ох, Андрес!.. —?Тихо всхлипнув, Франциско прижался ко мне. —?Почему всегда всё против нас?.. —?Не знаю, милый. Может, мы в чём-то грешны?.. И всё происходившее?— лишь кара Небес за это? —?Я попытался удариться в религиозность, чтобы хотя бы там найти объяснение всему. —?Знаешь… —?совсем тихо произнёс Франциско, пригреваясь ко мне. —?Я ведь не столь религиозен, как мог показаться… И ты уже, наверное, понял, зачем я молился тогда, перед твоим приходом ко мне… —?Понял,?— я сглотнул подбиравшийся к горлу ком. Неужели мы опять будем говорить на эту тему? Но, с другой стороны, обсуждение проблемы есть лучший способ приблизиться к её решению… —?Я так хотел быть с тобой… —?Исступлённо шептал паренёк мне в грудь, и в его едва слышном голосе проглядывали нотки надрыва. —?Я влюбился ещё тогда, когда впервые тебя увидел, тогда, в своём порту… И с тех пор решил, что должен принадлежать тебе… Хотя бы один раз… А ты… Ты что, разве не хочешь меня и сейчас?.. —?Глупышка мой… —?Я знал, что Франциско рано или поздно спросит об этом прямо, но всё равно не знал, что ему отвечать. Собравшись с мыслями, я просто решил рассказать обо всём, что чувствовал все эти годы. —?Знал бы ты, как сильно моё тело хотело бы сделать нас любовниками, но… —?Но?.. —?Франциско поднял ко мне вопросительный взгляд когда-то пленивших меня карих глаз. —?Что может быть важнее этого?.. —?Я и сам не понимаю, но, может быть, нравственность? Мне как будто что-то изнутри не даёт сделать это… И дело тут не в том, люблю ли я тебя, хочу ли я тебя… И то, и то,?— да, и очень-очень сильно! Но я такой, какой есть: все эти годы я пытался побороть себя, но не могу… Просто не могу лишить тебя части качеств, за которые по началу и полюбил… Франциско не отвечал. Он стоял со мной рядом, находился в моих объятиях и, кажется, о чём-то серьёзно раздумывал. —?В таком случае, Андрес,?— заговорил он, взвешивая каждое слово,?— обещай мне кое-что… Он с такой же особой нежностью, как и когда-то давно, около четверти века назад, коснулся рукой моего пояса, а затем поднялся ею выше, проведя ею по моему мундиру до моего горла, а затем и самых губ. —?Что именно, хороший мой? —?Ты сделаешь всё чтобы вернуться ко мне. —?Словно наслаждаясь мягкостью моих губ, Франциско гладил их поверхность подушечками своих пальцев. —?И, когда ты это сделаешь, мы, наконец-то, станем едины. Это будет ещё одна попытка избавить тебя от зажатости и нерешительности и, я надеюсь, она будет успешной… Он улыбнулся, а затем сделал вывод: —?А ещё так мы будем иметь нашу общую цель. Мы ведь будем прилагать все усилия для её достижения? —?Да… —?Выдохнул я и, также как и много лет назад, поймал ртом изящный пальчик любимого. Услышав моё согласие, Франциско улыбнулся и, слегка приподнявшись на цыпочки и обняв меня за шею, жадно припал к моим губам своими. Мы целовались так, как не целовались уже давно: жадно и горячо, но, вместе с этим и как-то обречённо, как-то безнадёжно. Мы словно пытались впитать друг в друга частичку другого из нас, всеми силами пытались запомнить каждое наше движение, каждый порыв… Начало сентября 1841 года, поселение Миссии Святого Франциска Ассизского. Я уплывал в самом начале осени. Слепо повинуясь приказу брата, я находился в глубоком отчаянии: мне казалось, что я оставляю тут, в Калифорнии, частичку себя, частичку своих любви и счастья, которые так неожиданно обрёл здесь, и которые теперь вырывали из меня будто раскалёнными щипцами. И туман, снова закрывший собой весь залив вместе с его жемчужиной, только усугублял наше общее состояние. Никогда ещё в жизни мне не было столь тяжело. Да даже когда я плакал на могиле Айан’и-х, мне, казалось, не было больно так, как теперь, когда судьба требовала от меня добровольно оставить всё то, что было мне так дорого. Во второй день сентября мои любимые и уже изрядно потрёпанные ?Юнона? и ?Авось? стояли в порту Святого Франциска. Они ждали окончания сборов и прощаний русских с этой благодатной южной землёй, с этим солнечным и плодородным краем, который, всё-таки, не смог помочь ни прокормить Аляску, ни закрепить подданных Российской империи на этой территории. Огромная страна, занимавшая большую часть всей Азии, дерзко продвинувшись глубоко внутрь Америки, волею её императора, Санкт-Петербурга, приняла решение оставить свою самую восточную точку, ставшую также ещё и самой западной. Здесь, с этого берега Тихого океана, с бывших некогда испанскими земель, великая империя начала своё отступление. Словно поняв, что хватила лишку, страна жаждала остаться в тех границах, которые сможет прокормить, которые сможет и удержать. И никакая Калифорния в эти границы уже не входила. Несмотря на накрапывавший дождь, Франциско, конечно же, пришёл провожать меня. Если бы не он, я, наверное, видел бы слёзы, то и дело стекавшие по его щекам. Я бы очень хотел защитить любимого и от этого дождя, и от всех бед этого мира, но брат, напомнив мне моё место, словно подрезал мне крылья. Мы стояли напротив друг друга и не решались ничего говорить. Где-то позади суетились матросы, нагружая суда в последний раз, нагружая их даже сильнее, чем обычно. А для нас, для двух затерянных в этом несправедливом мире олицетворений, казалось, не существовало больше ничего и никого вокруг. Мы смотрели друг на друга и не могли наглядеться. Мой взгляд, скользя по любимому, кажется, пытался запомнить всё и сразу: и такие чувственные и нежные губы, ранее сложенные в милую улыбку, а сейчас же?— невообразимо печальные, и отчего-то слишком сильно блестевшие глаза, и влюблённый, совершенно влюблённый в меня и всё ещё горячий шоколадно-вишнёвый взгляд, и ту родинку, которую я так любил целовать прежде, и волосы, чуть прижатые к голове небесной влагой и оттого же лежавшие на ней выделявшимися локонами… Франциско, милый мой, любимый мой Франциско, если бы ты только знал, как же, как же я не хотел уезжать! Хотя… Нет… Как раз таки ты это знаешь также хорошо, как и я. —?Te amo, Andrés. Te estaré esperando… —?Прошептал он так, чтобы слышно было только мне. Не ответить на эти слова было совершенно нельзя. —?Я тоже люблю тебя, Франциско. —?Я обнял его, прощаясь. —?Я обязательно вернусь, вот увидишь… —?Я буду тебя ждать… Буду ждать… —?Также шептал мне любимый, и я, не сдержавшись, привлёк Франциско к себе и нежно поцеловал. —?Como no quiero que te vayas… Como quiero que te vayas más pronto. Llévame, mi amado, contigo, y te sere una vela en el camino, y prevendré tormentas, con el corazón… —?услышал я уже после того, как разорвал поцелуй. Не понять эти слова я уже просто не мог. Как и взять Франциско с собой, ведь мы же не люди, мы?— олицетворения, и у нас всё всегда куда сложнее, чем у них…Я знаю, чем скорей уедешь ты,тем мы скорее вечно будем вместе.Как не хочу, чтоб уезжал,как я хочу, чтоб ты скорей уехал,Возьми меня, возлюбленный, с собой?—Я буду тебе парусом в дороге,Я буду сердцем бури предвещать.Мне кажется, что я тебя теряю… А после, словно желая оставить ему на память самое дорогое, снял с себя свой нательный православный крестик и протянул ему.[8] Что мне религия, если рядом не будет Франциско? Да что мне жизнь вообще?! Но олицетворению сложно, почти невозможно себя убить… И потому я буду существовать, и греть мою жизнь будут лишь мысли о наших будущих встречах. Франциско слабо улыбнулся, сжав крестик в руке, как нечто чрезвычайно дорогое. А затем аккуратно убрал его куда-то поближе к телу. —?Мне пора… —?Завидев ожидавших меня на ?Юноне? людей, с горечью прошептал я. —?Прости меня, Франциско… Ещё один поцелуй?— короткий и быстрый, и вот я уже на палубе. —?Прости меня, Франциско… —?шептал я, глядя вслед удалявшемуся берегу,?— что уплываю так неожиданно, так резко… И за то, что, возможно, уже не вернусь к тебе больше никогда…Ты меня на рассвете разбудишь,Проводить необутый ты выйдешь,Ты меня никогда не забудешь,Ты меня никогда не увидишь. Весна 1866 года, г. Ново-Архангельск. По прибытии на Аляску мне ничего не оставалось делать, как заниматься дочкой. Именно она и стала моей отдушиной, моим утешением. Довольно сильно повзрослевшая за время моих калифорнийских дел, она уже стала подростком. Но проблем с ней не было: сказывался передавшийся ей от матери тихий и покладистый в части отношений нрав. Да и в целом она была очень хозяйственной, сообразительной, схватывала почти что на лету всё то, чему я учил её… При других условиях я бы не смог на неё нарадоваться, однако моей опустошённой душе было не до того. Да и не жил я?— лишь старался поддерживать видимость обычной жизни, а так мне было не до чего. Я даже не стремился разбираться с многочисленными проблемами и заботами Аляски, а потому хозяйство полуострова, и так едва ли не чудом выживавшее всё это время, постепенно приходило всё в большее запустение. Новостей с юга я почти что не получал. Я и так вынужден был продать столь горячо любимый мною Росс одному ушлому дельцу[9], так ещё и Санкт-Петербург, посчитав, видимо, что нанёс мне мало ран таким приказом, повелел и вовсе закрыть порты Аляски для любых иностранцев. Это было ничто иное, как не только запрет на торговлю, но и запрет на выезд с территории страны… И, чем больше времени проходило с моего отъезда из Калифорнии, тем чаще приходил ко мне во сне мой Франциско и тем чаще я просыпался по утрам в слезах… Неужели я больше никогда его не увижу?.. Мучительно перенося своё бессилие и сильно скучая по любимому Франциско, я даже назвал один из островов близ Ново-Архангельска в его честь, чтобы он всегда напоминал мне о далёком и нежном юноше.[10] А где-то там, южнее, уже поднималось и крепло, расширяясь на самый запад материка, относительно новое государство?— Соединённые Штаты Северной Америки. Существовавшее уже около века, оно только сейчас обратило свой взор на Калифорнию, Нью-Мексико, Техас?— всё то, что до середины девятнадцатого века принадлежало Мексике. Дело шло к неизбежной войне и, позорно проиграв её, когда она случилась, Мехико был вынужден отдать Штатам более половины земель бывшей Новой Испании. Теперь мой Франциско жил уже в новом государстве, и стремительное развитие, чуждое до этого его землям, пришло и на благословенные калифорнийские берега. Зная это, я не мог не радоваться, но сердце моё всё ещё тяготилось нашей разлукой. А ещё?— страхом того, что в моё отсутствие Лос-Анджелес мог попробовать снова завязать с моим Франциско отношения. И пусть это я был на их земле самым чужеродным элементом, так просто отпустить его к конкуренту я уже не мог. Впрочем, это были не больше, чем додумки?— то, что происходило с моим Франциско на самом деле, я совершенно не знал в силу приказа брата. Да и… Чем больше я думал об отношениях Анхелио и Франциско, тем чаще приходил к мыслям о том, что пусть лучше они будут, чем нет. Просто потому, что так мой любимый, возможно, будет хоть немного счастлив и кому-то нужен… Но мне всё равно было больно. Было чертовски больно от того, что я?— олицетворение, и потому не мог просто так, по-людски, взять и уехать туда, куда хотел, выкрасть Франциско из его СШСА и спрятаться от всего мира где-нибудь на островах этого бескрайнего и отнюдь не Тихого океана…[11] Очередное письмо от брата снова показалось мне совсем не кстати. Кое-как примирившись с судьбой, я только-только начал проявлять хоть какую-то заинтересованность в жизни Аляски, старался наладить полуразвалившийся быт полуострова, как вдруг новый приказ брата говорил мне о необходимости явиться в Санкт-Петербург как можно скорее. Учитывая, как далеко находилась столица империи от моего места жительства, времени на всю дорогу у меня было более года. Но я, чётко представляя себе расстояния в стране, решил готовиться к поездке сразу же, и в конце апреля моя многострадальная ?Юнона? уже снялась с якоря в порту Ново-Архангельска и направилась к Дальнему Востоку. Это название тогда казалось мне забавным, ведь, учитывая моё расположение, эта часть империи, скорее, была для меня Ближним Западом, однако пользоваться приходилось всё равно им… Впрочем, ничего забавного ни в названии места, ни в нём самом не было совершенно. И Дальний Восток, будто желая напомнить мне об этом, при высадке в порту Охотска наградил меня простудой. Так как я уже не укладывался в отведённые себе расчётные сроки пути, мне было уже не до лечения, и я, не задерживаясь на побережье ни дня, направился вглубь страны. То, что это было зря, я узнал уже через дня три. Невозможный в своей силе жар свалил меня прямо в повозке и, будь я один, дела мои были бы совсем плохи. Но рядом был ямщик, рядом были и другие люди, и потому я, хоть и почти что в беспамятстве, но всё-таки ехал дальше, ехал на запад на встречу со своим не то что бы самым любимым братом… …и, кажется, в этом болезненном бреду я всё-таки звал Франциско, потому что после того, как я пришёл в себя, люди спрашивали меня о нём. Сам я не помнил, что говорил, но вот сны, а, скорее, видения, приходившие ко мне во время болезни, отложились в моей памяти надолго. В них был мой Франциско. Почему-то босой, он стоял на одном из утёсов, сильно выдававшихся в море, рядом со своим городком и смотрел вдаль. И плакал,?— точнее, из его глаз просто бесконтрольно текли слёзы, но вот лицо его почти полностью оставалось спокойным.Не мигают, слезятся от ветраБезнадежные карие вишни,Возвращаться?— плохая примета,Я тебя никогда…И качнутся бессмысленной высьюПара фраз, залетевших отсюда:Я тебя никогда не увижу,Я тебя никогда не забуду.И качнутся бессмысленной высьюПара фраз, залетевших отсюда…Я тебя никогда не увижу?..Я тебя никогда не забуду… Середина лета 1867 года, г. Санкт-Петербург. К брату я всё-таки опоздал. Планируя приехать ещё весной, я из-за столь внезапной болезни задержался в пути больше, чем планировал по началу. Где-то под Красноярском[12] мне, кажется, было хуже всего, и потому сопровождавшие меня от самой Аляски люди приняли решение дать мне немного отлежаться в самом городе, а уже потом продолжить путь. Прекрасно понимая, что мы и так уже опаздывали в столицу, они всё-таки решили дать мне столь нужный отдых, чтобы я мог хоть немного окрепнуть и собраться с силами, ведь предстать перед правящим братом было бы лучше здоровым хотя бы физически. А вот с болью, поселившейся в моей душе после отъезда из Калифорнии и, похоже, поглотившей её едва ли не полностью, я уже кое-как научился жить… —?Вы хотели меня видеть, Ваше Императорское Величество… —?Поприветствовал я брата, заходя в один из богато украшенных кабинетов Зимнего дворца в назначенный для аудиенции день. —?Да, Андрей, очень хотел, и даже ещё целый год назад. —?Санкт-Петербург сидел за своим рабочим столом и перебирал какие-то бумажки. Его взгляд блуждал по ним, быстро пробегая написанное и будто ища в их текстах что-то конкретное. —?Это дело не терпит отлагательств, тем более столь больших. —?Пётр посмотрел на меня. —?Но, принимая во внимание твоё состояние на пути сюда, я не буду ругать тебя за задержку. Надеюсь, сейчас тебе лучше? Потому что мы должны обсудить с тобой очень важные для всей империи вопросы… —?Благодарю за заботу, Ваше Императорское Величество. —?Поклонившись брату, я прошёл к одному из незанятых стульев напротив рабочего места Петра и сел. —?Что за столь срочное дело заставило вызвать меня сюда аж с другого конца света? Но Санкт-Петербург медлил, видимо, не зная, как лучше начать разговор. Спустя несколько секунд молчания император, изучив меня взглядом, всё-таки произнёс: —?Во-первых, мне стоит уведомить тебя, милый брат, что о твоём сочувствии восставшим сорок два года назад мне известно. Не буду уточнять мои источники, да и вменить тебе нечего, ведь даже при обыске в здании представительства Российско-американской компании здесь, в столице, не было найдено ничего, что могло бы не только поставить тебя в оппозицию к закону, но и хоть как-то опорочить в моих глазах.[13] Так что пусть это останется на твоей совести в качестве необходимой для своего времени отдушины в отношении к нашей стране. Всячески стараясь не выдать своего удивления об осведомлённости брата, я, кажется, не смог скрыть его от императора полностью. То, что Петербург раскусил меня, он показал одной лишь ухмылкой, такой небольшой и почти незаметной, что при других обстоятельствах или предмете обсуждения можно было бы и вовсе не обратить на неё внимания… —?Во-вторых, что касается непосредственно того, зачем я вызвал тебя сюда. —?Лицо брата снова стало серьёзным. —?Речь пойдёт об Аляске, которая находится у тебя в подчинении. Дело в том, что, как ты и сам знаешь лучше меня, множество проблем, бытующих на полуострове и сейчас, едва ли решаемы в ближайшее время только нашими силами. Пётр поднялся и, обойдя стол, упёрся в него, слегка усаживаясь. —?К тому же, прошедшая недавно Крымская война, события которой развивались в том числе и в наших дальневосточных водах, показала всю незащищённость и уязвимость этих столь далёких от основной части страны мест. И, если Дальний Восток ещё можно связать с центральными областями страны вот хотя бы железной дорогой, проект которой уже создаётся лучшими умами нашего государства[14], то Аляску, в силу достаточно большой водной преграды между ней и хотя бы той же Чукоткой, снабдить всем необходимым будет крайне сложно. Особенно?— в случае боевых действий в тех местах. Посмотрим правде в глаза: вряд ли твои индейцы с их гарпунами, ну или что там у них, смогут противостоять новейшему огнестрельному оружию развитых европейских держав. Всё ещё не вполне понимая, к чему клонился разговор, я продолжал слушать брата. —?И вот, когда мы имеем от Аляски лишь множество проблем и совершенно никакой выгоды… —?Он замолчал, словно раздумывая, говорить ли то, что хотел, и если да, то как сделать это наиболее мягко. —?СШСА вносят нам на рассмотрение одно довольно интересное предложение. Они готовы купить у нас весь полуостров и сделать его своим округом за довольно неплохую сумму в более чем семь миллионов долларов. —?Постой,?— забывшись, я даже не смог обратиться к Санкт-Петербургу подобавшим его положению образом,?— они что, действительно это предложили?! И ты что же, вызвал меня сюда для того, чтобы обсудить возможность продажи земли моей дочери и смены гражданства её самой?! —?Нет, Андрей, я ничего с тобой обсуждать уже не буду. —?Обернувшись к столу, император взял с него два каких-то листка и протянул мне. —?Всё уже решено, вот документы. Граница наших бывших владений на полуострове была согласована мною ещё в том году, а в этом, не далее, как месяц назад, состоялась передача Аляски под управление Вашингтона.[15] Вскочив с места, я не верил своим ушам. Мало мне было запрета на посещение Калифорнии, так теперь ещё и это! —?Ты можешь ознакомиться со всем сам, если хочешь. —?Город на Неве пристально и с едва заметным волнением смотрел на меня, а я же не знал, как отреагировать на эти слова брата, прозвучавшие для меня очередным громом среди ясного неба. Я… Я был готов кричать, выть, даже ударить брата за то, что он уже решил, что он посмел решить всё без меня… —?За что, брат?.. —?Начал я не своим голосом. —?За что ты так со мной?.. —?Андрей, пойми, продажа Аляски не имела своей целью сделать тебе больно, я ведь тоже всё понимаю. Но и ты пойми свою страну: у нас просто нет возможности содержать и оборонять столь далёкую территорию. Мне очень жаль, Андрей, правда, это решение и мне далось непросто. Брат вроде бы пытался меня утешить, успокоить, но я смотрел в его лицо, смотрел?— и не находил ни тени сомнения, ни тени раскаяния, ни тени беспокойства, ещё недавно мелькнувшего на нём. Он был спокоен, и его можно было понять: он действовал как монарх, которому важны интересы своего государства. Вот только с человеческой точки зрения его действия были совершенно бесчувственными. —?Брат, как ты мог?.. Зачем нужно было так торопиться?.. Неужели мы бы не могли решить всё хотя бы вместе?.. Сначала Калифорния, теперь это… Какое-то позорное бегство со своих же земель… Но… Как же моя дочь, моя Юнона, ты ведь сам приказывал её зачать… А я ведь и называл её так затем, чтобы тебе понравилось, ты ведь любишь всё европейское, и имя из развитого мира в таком далёком месте, я думал, поможет нам наладить отношения… А ты… Я не мог понять, почему, но силы оставили меня, а глаза почему-то предательски намокли. Не обращая внимания на своё состояние, я, качнувшись, упал на колени прямо перед Санкт-Петербургом и закрыл лицо руками. Теперь уже не только Калифорния, теперь и моя дочь будет со мной разлучена… —?Андрюш, прости… —?Император, кажется, всё-таки не был бесчувственной глыбой, а потому даже немного нагнулся ко мне. —?Но пойми и меня тоже… —?А меня, кто поймёт меня?! Это я, я столько лет занимался всеми делами тех мест, я столько туда вложил, а ты… Ты… почему ты всегда забираешь у меня то, что мне дорого? За то ты так со мной, брат?.. Чем я провинился перед тобой, что ты как специально ранишь меня, будто за что-то мстя? И, подняв на него покрасневший от слёз взгляд, я вложил в него все свои ненависть и презрение к своему самому младшему и самому царственному брату. —?За что, за что, брат?.. За что?.. На самом деле, на его ответ мне уже было наплевать. В тот самый момент мне показалось, что теперь-то я уже точно уничтожен окончательно. —?Брат…Он мечтал, закусив удила,Свесть Америку и Россию.Но затея не удалась,За попытку… спасибо.Но затея не удалась,За попытку спасибо…Сноски: [1]?— Господин Великий Новгород и правда воспитывал Архангельска в определённой строгости, ведь именно на территории современной области находится Соловецкий монастырь, возникший в 1420—1430-х годах. [2]?— В 1820-х годах И.Е. Вениаминов при содействии алеутов Ивана Панькова и Степана Крюкова, владевших русским языком, изобрел систему письма для алеутского языка на основе русского алфавита с использованием дополнительных знаков. [3]?— В 1835 году в Мексику был направлен представитель Российско-американской компании для начала переговоров по поводу официального признания форта Росс российским. Правительство новообразованной страны ответило согласием, но условием поставило признание её самой в качестве отдельной страны, в чём Николай I отказал. [4]?— Такое предложение было высказано Д.И. Завалишиным, одним из видных деятелей декабристов, близко общавшимся с К.Ф. Рылеевым, тоже декабристом и, по совместительству, правителем канцелярии Российско-американской компании. [5]?— После получения Мексикой независимости от Испании в ней сложилась нестабильная внутриполитическая обстановка: в 1830-40-х годах большое количество территорий заявило о создании своих собственных стран (самыми известными являются федерация Сакатекас, а также независимые Техас, Юкатан и Рио-Гранде). Впрочем, ни одно из этих самопровозглашённых государств так и не смогло сохранить свою независимость. [6]?— Республика Рио-Гранде существовала с 17 января по 6 ноября 1840 года, а её столицей был город Ларедо, ныне являющийся пограничным пунктом между США и Мексикой. [7]?— Компания Гудзонова залива?— основанная англичанами в 1670 году торговая корпорация в Северной Америке, контролировавшая торговлю (преимущественно мехами) вокруг самого большого залива Канады. [8]?— В центре Сан-Франциско находится район с названием Рашн-Хилл, на котором были обнаружены православные захоронения жителей форта Росс. [9]?— В 1841 году крепость Росс была продана Российско-американской компанией некому Джону Саттеру, американскому предпринимателю и торговцу. [10]?— Недалеко от Ситки, как ныне называется Ново-Архангельск, и правда есть остров с очень даже говорящим названием?— Аргуэлло. [11]?— Первыми русскими жителями Калифорнии стали моряки ?Юноны?, в первое же посещение залива Сан-Франциско сбежавшие с корабля на берег. А уже потом, намного позже, Сан-Франциско, имея у себя в городе Музей русской культуры (с богатым материалом по эмиграции) и район Рашн-Хилл, а недалеко от города?— музей крепости Росс, станет самым русским городом США. [12]?— Н.П. Резанов, чью роль по сюжету Гардарики забирает Архангельск, сильно простудился в дороге и умер на пол-пути в Санкт-Петербург, недалеко от Красноярска упав с лошади и сильно ударившись головой. [13]?— Есть факты, косвенно указывающие на возможную связь Российско-американской компании с движением декабристов, возможно, рассматривавших американские земли в качестве будущей новой и свободной России. [14]?— Речь идёт о Транссибирской магистрали, строившейся с 1891 по 1916 годы и связавшей, наконец, запад и восток Российской империи. [15]?— Договор о продаже Аляски был подписан американской стороной в Вашингтоне 30 марта 1867 года, а российским императором Александром II?— 3 (15) мая 1867 года, но только 6 (18) октября 1867 года Правительствующий сенат принял указ об его исполнении. Всё это было сделано без согласия, участия и даже знания об этом представителей Российско-американской компании. Все стихотворные вставки, использованные в этой части фанфика, взяты непосредственно из текстов песен самой рок-оперы ?Юнона и Авось? (с небольшими изменениями).