Часть I. Алые сердца Корё – 12. Невидимые цепи (1/2)

Король Тхэджо готовился покинуть этот мир.

Чжи Мон мог сколько угодно заливать ему про то, что звезда его горит по-прежнему ярко, а правитель – сколько угодно убеждать министров, что всё так же бодр и полон сил, но от правды деться было некуда, ведь сам себя король знал гораздо лучше всех придворных лекарей, вместе взятых. И Чжи Мон тоже его знал. Ван Гон начал угасать ровно год назад, с того самого дня, как казнил наложницу О, с того момента, как отдал Чжи Мону в руки приказ об отмене наказания для невиновной Хэ Су, который звездочёт еле успел доставить к месту казни, где едва не случилось непоправимое. Если бы не Ван Со, смысла в этой бумажке уже не было бы… Король Корё любил свою О Су Ён всем сердцем, любил с тех пор, когда, ещё будучи военачальником, встретил дочь простого травника, девушку с глубокими, лучистыми, как тёмный янтарь, глазами. Но он не смог назвать её своей: дворец диктовал свои правила, а государство, которое создал Ван Гон, – свои законы. И в них не вписывались ни любовь, ни обещания, ни совместное будущее короля и Су Ён, ведь у неё не было могущественного клана за спиной или иных способов поддержки молодого правителя. Кроме любви. И Су Ён отдала ему всю свою любовь, всю свою жизнь, всю себя, принеся в жертву дворцу право быть счастливой, право родить ребёнка от любимого человека, право прожить долгую жизнь в здравии и покое рядом с ним. И ушла – ради него, чтобы облегчить его участь и его решение, без обид и возражений. У неё было достоинство королевы, однако Су Ён не суждено было ею стать. Кто-кто, а Чжи Мон прекрасно знал, что за каждым великим мужчиной в истории всегда стояла любимая женщина. Во все времена, в любом из миров. Ибо самой природой, самими Небесами устроено так, что каждому живому существу предназначается его пара – его опора, сила, страсть, без которой гаснут все стремления, а рядом с которой – пылают негасимым огнём созидания и великих свершений. Но Чжи Мону также было известно (ведь сколько раз он был тому безмолвным и бесправным свидетелем!), что именно любимую женщину обычно первой приносят в жертву тому, чего она вместе со своей бескорыстной любовью и верой помогает добиваться мужчине при восхождении к вершине. Король Тхэджо принял жертву О Су Ён и сделал её своей наложницей и придворной дамой, потому что отказаться от этой женщины было выше его сил. Потому что эта женщина была единственной, кого он любил. И когда она ушла, жить без неё просто не сумел, снедаемый тоской и чувством вины. И пусть Су Ён не была его женой, не родила ему детей, но одно её присутствие рядом, во дворце, вливало в него силы, спокойствие и уверенность. Она всего лишь подавала ему чай, ухаживала за его волосами… и при этом была для него так же важна, как дыхание. Незаметное, беззвучное в светлые дни, когда его теряешь, вдруг оказывается, что жить без него – невозможно.

И король не смог. Он таял на глазах, и это почуяли все, все стервятники, кто только и ждал удобного момента для свержения правителя. А король Корё отказался бороться. Он больше ничего не хотел. Ни к чему не стремился.

И никого не любил. Вот что было страшнее всего. Прошёл целый год, а четвёртый принц всё так же исполнял роль посла, меняя земли и страны, выясняя военную мощь союзников и противников Корё. Король отослал его из Сонгака сразу же после казни наложницы О, невзирая на то, что принц всё ещё был болен. Это стало наказанием отца строптивому сыну, который осмелился перечить воле властителя страны ради ничтожной служанки.

Но главная причина крылась в ином: Ван Со спас свою любимую, а Ван Гон – потерял. И Чжи Мон чувствовал, как это гложет правителя Корё и не даёт спокойно смотреть на принца, который мог себе позволить то, что уже не мог позволить себе король. Астроном помнил, как Ван Со смиренно стоял на коленях перед троном, где восседал Тхэджо, у которого в ушах ещё звучал траурный колокол по повешенной наложнице О. И как безропотно принц принял наказание, равносильное гибели, что привело в изумление даже его отца. – Ты не станешь противиться? – удивлённо переспросил король. – Разве я могу не подчиниться королю? – безо всяких эмоций ответил четвёртый принц. Но он не был бы собой, если бы не продолжил: – Я покину Сонгак, как вы того пожелали. Однако Хэ Су не должна покидать Дамивон. Прошу вас о милости и понимании. И было очевидно, что Ван Со не просит, а ставит условие. В обмен на собственный отъезд и миссию во враждебных землях с риском для жизни он требовал безопасности и покоя для Хэ Су. Это не могло не вызывать уважения. – Ты всё ещё обворожён ею? – после тяжёлой паузы сердито проговорил король. – Я не могу отказаться от неё, – в тихом почтительном голосе четвёртого принца звучала такая несокрушимая твёрдость, что даже Чжи Мон взглянул на него так, словно видел впервые. Однако стоило Ван Со покинуть тронный зал, как астроном едва не сел на пол, причём буквально, услышав приказ короля: – Избавься от Хэ Су. – Что, простите? – уточнил Чжи Мон, донельзя поражённый внезапным вероломством Тхэджо. – Отправь её туда, где она не сможет видеться с принцами, – сквозь зубы пояснил король. – Если Ван Со не способен отказаться от неё, я сам позабочусь об этом. Вот это было уже жестоко и перекрывало любую ссылку на войну, в противоборствующий клан и куда бы то ни было вообще. Потому что это было не наказанием, а самой настоящей местью. Местью мужчины, который не смог защитить свою женщину, но имел власть, чтобы покарать того, кто на это отважился, даже родного сына.

И хотя король требовал убрать Хэ Су за тридевять земель и запретил ей прощаться с принцами, Чжи Мон его не послушался: ему страшно было представить, что устроит четвёртый принц, если не найдёт её по возвращении. Да он же просто разнесёт ко всем чертям дворец, а потом придушит его, астронома! Или нет, сперва придушит, а потом разнесёт. Хотя какая разница… Поэтому Чжи Мон отправил Хэ Су не в какую-то захолустную провинцию, а всего лишь на окраину Сонгака, определив прачкой в Гэбан. И пусть она из некогда благородной госпожи превратилась в низшую из служанок дворца, астроном был уверен, что эта удивительная девушка справится с любыми трудностями, ведь не просто так он её выбрал!

К тому же он не хотел терять её из вида, ведь ей предстояло вернуться. И королевский запрет на прощание с принцами Чжи Мон истолковал на свой лад: со всеми нельзя, а с одним – можно и даже необходимо. Поэтому он сам проводил хромающую Хэ Су до своей башни, где собирался в дорогу Ван Со.

Звездочёт понимал, что этим двоим нужно было увидеть друг друга перед расставанием. Ведь его сердце вовсе не было каменным. А что до короля Тхэджо, то ныне, через двадцать шесть лет после вступления на престол, на троне сидел уже не тот величественный и грозный генерал Ван Гон, который твёрдой рукой объединил три государства и мудро правил молодой страной. Спустя долгие месяцы вялого и покорного угасания Корё возглавлял сломленный, ссутулившийся старик. Тхэджо было, в сущности, не так много лет, но он сдался и теперь устало смотрел на мир погасшим взглядом и бескровными губами равнодушно отдавал приказы. Чжи Мон наблюдал за ним со смесью сожаления, сочувствия и смирения: всё это происходило по воле Небес, что бы он там себе ни думал и ни был способен изменить. Однажды под вечер, выгнав из тронного зала бесполезного лекаря, у которого от страха и осознания собственной беспомощности тряслись руки, пока он пытался прощупать королевский пульс, правитель долго молчал, глядя куда-то в пустоту, а потом повернулся к Чжи Мону и едва слышно сказал то, что астроном ждал от него, ждал уже очень давно: – Верни Ван Со в Сонгак.

*** Год вдали от тебя прошёл, словно целая жизнь, Су. Так мне думалось тогда, ведь я ещё не знал, что это такое – целая жизнь без тебя, поэтому даже год мне казался вечностью. Как же наивен я был в то время!

Я побывал в разных землях, видел и вынес много такого, о чём бы никогда не решился рассказать тебе, да и теперь не стану. Зачем? Ради чего тревожить тебя рассказами о нескольких новых ранениях, которые лишь прибавили шрамы на моём теле, о долгих зимних неделях в плену, об изнуряющей болезни, о потере моего отряда – всех воинов, одного за другим… Ведь главное, я выполнил свою миссию и вернулся к тебе. Живым. Я снова увидел и обнял тебя! Меня везде принимали с настороженной холодностью и даже враждебностью, не зная, чего можно ожидать от принца Волка из династии Ван, но опасения Чжи Мона не оправдались: несмотря на всё пережитое, на все трудности и столкновения, данные мне поручения я выполнял так, как ожидал от меня отец. А я постоянно ждал, когда же он сменит гнев на милость и позволит мне вернуться домой… В длительных конных походах, бесконечных ночах в плену и похожих один на другой муторных днях на постели под присмотром военного лекаря у меня было много времени для воспоминаний, и все они были связаны с тобой. Долгими ночами, глядя на звёзды чужого неба, я думал о тебе и безумно скучал. Я скучал по той бойкой, дерзкой и смелой девчонке, которая ворвалась в мою жизнь свежим ветром и досаждала мне своими поучениями, незаметно пробираясь в самую глубину моего сердца. Я скучал по маленькой испуганной пичужке, в которую ты превратилась после ритуала дождя, пусть так и не понял, почему ты вдруг начала бояться меня. Я скучал по тихой печальной тени, которой ты стала после испытаний и смерти придворной дамы О.

Я тосковал по тебе любой, ведь, какой бы ты ни была, ты оставалась для меня чудом. Ты принесла в мою жизнь свет и надежду. Ты показала мне, что невыносимая унизительная жалость в твоих глазах на самом деле была мягким состраданием и пониманием, которого мне так недоставало. Меня никто, никто не понимал так, как ты, Су! Тебе единственной на земле было не всё равно, что со мной, здоров ли я, хорошо ли я спал…

Но моя тоска была ничем по сравнению с той, что душит меня сейчас! Та тоска по тебе была иной, ведь в душе я был уверен, что вернусь к тебе и вновь увижу твои глаза. А теперь она другая: у неё другой цвет – серый, гнетущий, у неё другой голос – изматывающе безысходный и недосягаемый, как твои черты в моей памяти… Но тогда… Тогда всё было иначе, думал о тебе я иначе и надеялся на иное… Ты научила меня смотреть на звёзды, любоваться снегом, пить росу дождя. Рядом с тобой я отогрелся и понял, что могу чувствовать радость, замечать красоту и улыбаться. Когда я видел тебя, говорил с тобой, меня окутывало умиротворение и покой. Как рассказать тебе, что это значило для меня? Как объяснить, насколько сильно мне тебя не хватало? Я не выпускал из рук ту самую заколку с лотосом, которую ты вернула мне в нашу последнюю встречу, ведь когда-то в своих руках её держала ты. Я и не ждал, что ты придёшь ко мне, когда собирался в дорогу. Потому что намеревался разыскать тебя до отъезда сам. И знаешь, что потрясло меня даже больше того, что ты – пришла? Ты улыбнулась мне! Улыбнулась едва ли не впервые за долгие месяцы и не отказалась прогуляться у озера. Нашего озера. Ты говорила мне о том, что этот мир продолжит жить своей жизнью всегда, несмотря на все наши скорби и потери. А я, слушая тебя, надеялся только на одно – чтобы ты как можно скорее отпустила прошлое, хотя и знал, что это невозможно после всего, что тебе пришлось вынести.

И я не поверил своим ушам, когда услышал, как ты просила меня забыть о тебе, как говорила, что не будешь меня ждать и протянула мне заколку, которую я ни разу не видел в твоих волосах.

Но ведь ты её и не выбросила!

Я слово в слово могу повторить, что ты тогда говорила мне: – Вас отсылают за то, что вы пытались помочь мне. А я помню, каким счастливым вы были, когда стали жить во дворце. Вы вынуждены уехать, хоть и не хотите. И в этом – моя вина. И я прошу вас, научитесь отличать дружбу от любви. Отдав всю любовь одному человеку, вы усложните свою жизнь. Ты опоздала в своих опасениях, Су, потому что тогда я уже отдал всю свою любовь – тебе. И назвал тебя своей, хоть ты и противилась этому. Но я знал, что всё равно тебя не отпущу, что бы ни случилось… Я хранил эту заколку, мечтая однажды увидеть её в твоих волосах, ведь если ты наденешь её, это будет означать, что ты приняла мой подарок и меня самого. Я сжимал в пальцах прохладные лепестки лотоса и ягоды барбариса, а мои руки хранили тепло объятий, пусть я обнимал тебя прежде и против твоей воли.

Глядя на луну, которая дарила мне твою улыбку, я просил у тебя прощения за то, что не умел контролировать свои чувства, не умел себя вести и, быть может, этим пугал тебя. Но ты была так нужна мне, что иначе я просто не мог… Я смотрел на звёзды, дышал луговым ветром и хотел, чтобы ты тоже почувствовала эту свободу – запах ночной прохлады, шорох травы в бесконечных цветущих полях, чтобы ты вырвалась из клетки дворца, улыбалась и любовалась небом… Со мной или без меня – неважно.

Именно тогда я придумал, как освободить тебя. И если бы ты позволила, я был бы рядом с тобой, ничего не прося взамен.

Осталось только вернуться...

*** Ван Со стоял перед королём, изо всех сил пытаясь сохранить самообладание. Его колотило от гнева и обиды, и только Чжи Мон видел его подрагивающий рот, сжатые кулаки за спиной и слышал прерывистое дыхание, с которым принц пытался справиться, что выходило у него весьма посредственно. Однако в остальном для всех присутствующих он являл собой образец сдержанности и почтительности. Такой железной выдержке можно было только позавидовать! Астроном знал, что, едва спрыгнув с коня, Ван Со бросился в Дамивон – и что же? Хэ Су не было ни там, ни где-либо ещё во дворце, а все, кого расспрашивал обезумевший четвёртый принц, отводили взгляд и не могли ответить ему ничего вразумительного. Сам Чжи Мон благоразумно покинул свою башню ещё загодя, и принцу, который никого там не обнаружил, ничего не оставалось, как явиться в тронный зал, где малодушно прятался от него звездочёт, оттягивая неизбежную расплату.

Ван Со обстоятельно докладывал королю положение дел в приграничье, но мысли его были далеки от территориальных распрей и возможного увеличения влияния Китана: он думал только о том, где искать Хэ Су, и так выразительно поглядывал на Чжи Мона, что тот явственно ощущал на своём горле железные пальцы Его Высочества и нервно сглатывал, опасаясь неизбежного разговора, в котором – он не сомневался – прежде чем выслушать, Ван Со хорошенько перетряхнёт все его внутренние органы без гарантии возвращения их на предусмотренное анатомией место. Однако тревоги Чжи Мона кратно возросли и метнулись совершенно в иную сторону, стоило ему сосредоточиться на беседе отца с сыном и осознать неслыханное – принц в открытую перечил королю! – Я хочу, чтобы теперь ты посетил Китан, – приказал Тхэджо. – Я отказываюсь, – холодно ответил Ван Со, не обращая никакого внимания ни на расширившиеся от удивления глаза генерала Пака, ни на заинтересованный взгляд астронома, ни, собственно, на самого короля, который даже ожил от подобной дерзости. – Вы нарушили данное вами обещание. И я не могу подчиниться вам.

– Ты всё ещё не избавился от чувств к этой девке? – грозно привстал на троне Тхэджо, но Ван Со промолчал. – Король обязан быть готов пожертвовать всем ради защиты семьи или страны! Ты должен благодарить за то, что я вообще не избавился от неё!

– Я не король, – невозмутимо парировал четвёртый принц, поднимая глаза на разбушевавшегося владыку. – И не стану им. А вам, если вы желаете сохранить союзника наследного принца, не стоит затягивать петлю на моей шее. И теперь я буду жить так, как считаю нужным. Заявив это, Ван Со покинул тронный зал в гробовой тишине.

Чжи Мон почувствовал, как у него жутко зачесались ладони: ещё чуть-чуть – и он бы зааплодировал в ответ на такое фееричное сольное выступление принца. Ну до чего хорош, наглец, а! Неужели это наконец произошло, и он огрызнулся в ответ на очередную попытку унизить и использовать его ?на благо государства?! А мальчик-то вырос и в свои восемнадцать наконец-то научился защищать собственные интересы без наносного подобострастия и соблюдения надуманных правил. Однако в следующую минуту Чжи Мон едва не захлопал… королю. Потому что, выслушав вежливые утешения генерала Пака, который пытался выгородить своего любимца перед его же собственным отцом, Тхэджо вдруг довольно рассмеялся и проговорил голосом, полным гордости и удовлетворения: – Он давно должен был сделать это. Теперь он не проиграет, кому бы ни пришлось противостоять. Если он будет таким и дальше, я покину этот мир со спокойной душой.

И вновь астроном не удержался от улыбки. Во-первых, его весьма позабавило вытянувшееся лицо генерала, который явно не ожидал подобного выпада от принца и уж тем более – такой неожиданной реакции его отца. А во-вторых, Чжи Мон наконец-то услышал от короля то, что таилось и зрело у того в душе долгие годы. Король Тхэджо изначально растил Ван Со как будущего императора и рассчитывал на него больше, чем на наследного принца.

Ван Гон обладал острым умом, иначе он не стал бы тем, кем являлся сейчас, а ещё он был на редкость прозорлив, и Чжи Мон вполне обоснованно опасался, что король однажды разоблачит его. Однако многоходовка Тхэджо по воспитанию из увечного униженного изгоя будущего великого короля поразила даже такого ушлого проныру и стратега, как придворный астроном. Да, правитель Корё видел после себя на троне именно наследного принца, но в нём говорила отцовская любовь и традиции. При этом он не был глупцом и понимал, что Ван Му долго не усидит на золочёном стуле и, чтобы сохранить государство таким, каким создал и возвеличил его Ван Гон, следом должен прийти сильный и мудрый преемник с боевыми навыками, опытом переговоров и умением подавлять неизбежные дворцовые интриги и мышиную возню кланов. Именно таким правителем Ван Гон и видел своего четвёртого сына. Все трудности и испытания, через которые прошёл Ван Со, должны были закалить его, и это случилось. Король не зря держал его подальше от дворца, ведь таким образом он защищал Со, понимая, что влиятельный клан королевы Ю неизбежно попытается использовать принца для своих нужд.

Не напрасно он определил к нему в наставники давнего боевого друга – генерала Пака, который превратил своего подопечного в искусного и опытного воина.

Не просто так он приказал генералу с детства приучать мальчика к ядам. Не ради тщеславия велел Чжи Мону штудировать с вернувшимся из Шеньчжу четвёртым принцем историю и науки.

Не только в качестве наказания направил во вражеские земли именно Ван Со. Это был весьма мудрый и прозорливый шаг: умный, хладнокровный, несгибаемый, Ван Со мог постоять за себя и словом, и мечом, и одним своим отчуждённым видом и маской, которая вновь словно приклеилась к его лицу и наводила страх, даже когда четвёртый принц молчал. Никто из принцев не смог бы выполнить эту миссию настолько толково, безупречно и, в конечном итоге, выигрышно для Корё, как Ван Со. То, что выглядело как расправа и неприкрытая мужская месть, было гораздо глубже и имело далеко идущую цель – воспитать из четвёртого принца достойного правителя государства, который сможет сберечь великие достижения отца. И теперь Чжи Мон мог со спокойной душой проводить короля Тхэджо в иной мир, зная, что тот ушёл вслед за своей О Су Ён без сомнений и напрасных тревог: Корё останется в сильных руках и будет процветать. Всё, чего удалось добиться отцу, сохранит и приумножит его сын. Однако все эти патетические мысли, какими бы они ни были возвышенными и позитивными, притупили бдительность звездочёта, который, покидая тронный зал, забыл на время о самом четвёртом принце, и, как оказалось, совершенно напрасно.

Потому что Ван Со никуда не исчез и поджидал Чжи Мона у бокового выхода, налетев на него чёрной фурией, стоило тому выйти в коридор.

Астроном и сам не понял, как, только что перешагнув порог, оказался прижатым к стене, а перед глазами у него вместо картин славного грядущего Корё возникло разъярённое лицо его будущего правителя, который, не ведая своей судьбы, думал лишь об одном. – Где она? – рычал он, не заботясь о том, что через весьма символическую бамбуковую стену главный министр беседовал с королём. – Куда ты дел Хэ Су? Отвечай! Да что же это такое, в самом деле, мысленно причитал Чжи Мон, барахтаясь в безжалостной хватке принца. Время идёт, а звериные повадки не меняются! Не он ли восхищался повзрослевшим Ван Со не далее как десять минут тому назад? И вот, пожалуйста, – всё то же самое! Методы четвёртого принца доискиваться до правды не претерпели никаких сколько-нибудь существенных и благородных изменений.

Не то чтобы Чжи Мон рассчитывал на всестороннее эстетическое просвещение Ван Со в его посольской миссии, но над манерами нужно работать, и над сдержанностью тоже. Придется поставить это себе на вид и не забыть в процессе дальнейшего культивирования характера будущего короля. Если бы Ван Со мог читать мысли, он бы, скорее всего, тут же придушил астронома, для чего ему даже не потребовались бы особые усилия: Чжи Мон и без того уже посинел, и достаточно было всего лишь покрепче сжать пальцы, чтобы выплеснуть гнев и получить мрачное удовлетворение. Но тогда бы принц не узнал, где Хэ Су. И, противясь собственному жгучему желанию, он ослабил хватку на горле своей жертвы: – Говори, где она! Я же предупреждал тебя, я просил, я доверял тебе! А ты... Ну, говори! Звездочёт, приходя в себя от удушья, без преувеличения видел в почерневших глазах четвёртого принца огненные всполохи и, пытаясь глотнуть хоть немного воздуха, сдавленно прохрипел: – Ваше Высочество… с ней всё в порядке… Услышав это, Ван Со разжал руку, и Чжи Мон медленно сполз по стене на пол, добавив уже из-под ног четвёртого принца: – Ещё бы немного – и вас просто некому было бы к ней проводить…*** Такого предательства от отца он не ожидал. Чего угодно: унижения, наказания, равнодушия – ко всему этому Ван Со давно привык и уже научился принимать если не со смирением, то по крайней мере, с достоинством.

Но – предательство?

Это не укладывалось у него в голове. Лишившись женщины, которую он любил, король решил и у сына отнять его любимую? Это что – такая кара, месть или очередной урок выживания во дворце?

Как тогда сказал правитель – ради сохранения более важной жизни нужно уметь жертвовать незначительной? Ван Со горько усмехнулся. Неужели О Су Ён настолько мало значила для Ван Гона, что он вот так просто принёс её в жертву, чтобы защитить наследного принца? Нет, за этим крылось что-то ещё. Что-то, что Ван Со ещё предстояло постичь, только он вовсе не был уверен, что хочет этого. А сейчас он хотел только одного – увидеть и обнять Хэ Су. Ему не пришлось долго ждать, как в те вечера, что он провёл под окнами её ханока в Дамивоне, не решаясь войти. Да и повторись это вновь – он бы вошёл к ней, не раздумывая. Ван Со сразу узнал её, стоило ей появиться во дворе с корзиной выстиранного белья. Хэ Су показалась ему ещё более хрупкой, чем он её помнил. И ещё эта хромота, которая не исчезла даже спустя год... В нём вновь поднялась волна унявшейся было злости на бестолкового астронома, который додумался определить Хэ Су в прачки со сломанной ногой! Однако сейчас всё его внимание было приковано к тонкой девичьей фигурке в потрёпанной униформе. Хэ Су развешивала мокрое бельё на бамбуковых перекладинах, стоя к принцу спиной, поэтому не заметила, как он подошёл к ней, и лишь вздрогнула всем телом, как только Ван Со заговорил: – Ты никогда не слушаешься, да? Я велел тебе оставаться в Дамивоне. Работа там подходит тебе больше, чем труд прачки. Принц обнял её, чувствуя, как его наполняет почти забытое тепло, по которому он так отчаянно тосковал. – Я скучал по тебе, – проговорил он, прижимая к себе худенькие плечи, вздёрнувшиеся от его прикосновения.

– Вы не должны быть здесь, – откликнулась Хэ Су, выскальзывая из его объятий. – Забудьте меня. Она наклонилась, чтобы взять пустую бельевую корзину, но Ван Со схватил её за руку, разворачивая к себе, – и обомлел. Он жадно вглядывался в её лицо, не узнавая прежние любимые черты. Его потрясённый взгляд скользил по впалым щекам Хэ Су, обтянутым бледной кожей, погасшим, безжизненным глазам, потрескавшимся губам и тусклым волосам, убранным в простую растрепавшуюся причёску. Его нежный, наполненный жизнью цветок превратился в сухой увядший бутон, а всему виной – пережитые страдания, потери и непосильный труд. Всему причиной – дворец, будь он проклят! – Ты всё такая же красивая, – улыбнулся Ван Со, ласково поглаживая огрубевшие от работы пальцы, что когда-то в невесомой заботе касались его лица. Лица, в которое испуганно вглядывалась Хэ Су, не слушая, что он ей говорит: – Почему вы снова в маске? – воскликнула она. – Неужели вы забыли, как делать краску? Или шрам стал ярче? Вы же так ненавидите её, так зачем опять надели? Ван Со снял маску, под которой не было и намёка на шрам. Но тревога Хэ Су была ему приятна. Ей было не всё равно! Она беспокоилась о нём! – Я надел её, чтобы помнить о тебе, – просто сказал он, не вдаваясь в пространные объяснения. – Я мечтал вернуться и увидеть тебя. – Я больше не придворная дама из Дамивона, а прачка из Гэбана, – потупилась Хэ Су. – И не в том положении, чтобы видеться с вами. Вы вернулись целым и невредимым и видите, что я в порядке. Этого достаточно. Она подняла пустую корзину и, сильно припадая на правую ногу, пошла прочь. Ван Со настолько опешил и от её вида, и от её слов, что даже не сразу бросился за ней. – Хэ Су, – догнал он её и схватил за руку, заставляя смотреть ему в глаза, – тебе здесь не место! Пойдём со мной, я с этим разберусь.

Он настойчиво тянул её за собой, но Хэ Су вырвала свою руку и закричала, уже не сдерживаясь: – Да оставьте же вы меня в покое! – в её глазах вскипали слёзы, а голос рвался на мелкие клочки. – Я здесь потому, что просто не могу ни жить дальше, ни умереть! Будь то моя вина в смерти наложницы О или страх пребывания во дворце, где за каждым углом таится опасность, забыть это я могу, только работая до полусмерти. Вы должны перестать беспокоиться и заботиться обо мне. Оставьте меня ради вашего же блага! – Я буду заботиться о тебе так же, как и ты обо мне когда-то, – перебил её Ван Со, подходя ближе. – Ты сможешь забыть всё это, не изнуряя себя работой.