1 часть (1/1)

?Братья! Если вы окажется одни, посреди цветущего луга, обжигаемого солнцем, ничего не бойтесь! Ибо вы уже в Эллизии! И вы мертвы!? В религиозных рукописях, которые доводилось читать Максимусу, утверждалось, что жизнь праведников после смерти прекрасна. Они могут оставить за спиной обиды и поражения, сбросить те оковы, что сковывали их в этой жизни и вечно наслаждаться следующей. Однако никакие рукописи не могли описать глубокого ощущения мира и спокойствия, охватившего Максимуса, когда тот вошёл в призрачную дверь родного поместья. Ещё минуты назад весь его мир был красным. Боль пронзала каждую мысль и чувство, а безжалостное солнце, зависшее высоко в небе над Колизеем, языками горящего пламени зацеловывало его шею и плечи. Оно пылало, словно расплавленное стекло, и бесконечность алых оттенков тог в амфитеатре под ним ревела и в экстазе выкрикивала имя. Его имя. Белый песок арены, как Максимус отметил краем сознания, был тоже окрашен в красный. Лепестки роз или — кто знает? — капли крови были разбросаны по земле. Казалось, он двигался так медленно. Слишком медленно. Небо накренилось и заскользило; Максимус рванулся вперёд, сделав ещё один мучительный шаг. И в то же мгновение мир раскололся надвое. Он шёл в своих грёзах, проводя рукой по высокой траве Испании. Впереди была простая каменная стена и дверь из тёмного дерева — закрытая, но не запертая. Лёгкий толчок — поворот руки. И весь Рим увидел, как Максимус тяжело упал на землю. На краткий миг вернувшись к дневному свету, он увидел над собой лицо Луциллы, а за её спиной — голубое небо. Она шептала какие-то слова благодарности, радость и бесконечная печаль в её глазах боролись, пока женщина пыталась остановить подбирающиеся к ним серебрянные слёзы. Теперь Рим и её сын были в безопасности от власти монстра, заключённого в теле императора и носившего человеческое имя, но Максимус! Максимус был мёртв. Смех. Чистый, яркий смех. Он уверенно вошёл в ту дверь, переступая порог, отделявший этот мир от иного. Теперь он наконец обрёл свободу. Сколько времени он провёл в мечтах об этом часе, столько бессонных ночей в лагере среди холодных германских лесов или в грязных, пропахших кровью бараках гладиаторов, сколько дней — и он наконец сумел вернуться домой. Максимус ещё никогда не чувствовал такого покоя, как тот, что снизошёл на него в те мгновения. Он не видел этого, но ощутил кожей, вместе с блуждающим по родным холмам Техилио прохладным ветром — дверь за его спиной закрылась, чтобы никогда больше не распахнутся вновь. Хотя бы для него. Максимус понял, что всё кончено. Тот мир, что остался позади, наконец-то в безопасности. Он совершил то, ради чего пришёл в эту жизнь и теперь может вечно наслаждаться следующей. Он может идти к своим. Высокая, колкая трава постепенно сменялась полем, по которому носился ветер, волнами пригибая к земле взошедшие хлеба. Бледно-золотистые колосья щекотали Максимусу кожу, а вдалеке поднимались зелёные кроны высоких тополей и постройки родной усадьбы. Его губы невольно тронула усталая улыбка. Впереди, на посыпанной гравием дороге, стояли двое. Они побежали к нему. Он побежал к ним. Серран, его маленький сын, улыбающийся, здоровый, счастливый, заливисто смеялся. Максимус сжал его в объятиях. — Держись крепче, когда будешь ездить на лошади, — прошептал он. Нежная женская рука легла на его плечо, когда он опустился на колени рядом с ним. — Моя жена, — мужчина улыбнулся, глядя на неё сверху вниз. Смуглое лицо Джулии светилось счастьем, тёмные кудри были убраны за спину и теперь их трепал лёгкий ветерок, налетавший с моря вдалеке. По небу над её головой плыли белые облака, похожие на стаю птиц, раскинувших крылья в свободном полёте. Максимус не верил своим глазам, своему счастью. Он наконец-то дома. Серран повис у него на шее, радостно смеясь, так что тот с трудом смог снова подняться на ноги. Опустив сынишку на землю, он повернулся к своей жене. — Прости, что тебе пришлось ждать меня. — Ничего, — Джулия убрала с лица прядь волос и уголки её губ печально дрогнули — Милый, если бы я только знала… если бы знала… — Это не твоя вина! — слова сорвались с губ сами собой и Максимус даже не понял, когда успел сжать руку жены, ласково целуя её в макушку — Я отомстил за нас. — Я знаю. Но теперь всё окончено. Я помню, как ты обещал, что вернёшься. И теперь… теперь мы останемся здесь, в вечности, под этим небом, — черты Джулии приняли мечтательное выражение и она подняла руку, словно хотела зачерпнуть пальцами облака. Максимус проследил за ней взглядом и замер. В небесах иного мира одновременно с нежным, не слепящим солнцем рассыпались звёзды. Их свет лился из самой высокой глубины, словно Эллизий находился на дне колодца, из которого даже в самый страшный день и в самую тёмную ночь можно было увидеть сияние звёзд, алмазами рассыпавшихся по ясно-синему небу. Их холодный свет падал на крышу усадьбы, на зеркало моря вдалеке, покрытое рябью волн, на изумрудные кроны тополей, оплетаемые цветами жасмина. Ветер срывал их лепестки и они парили в воздухе, словно нежная метель. От края до края, от горизонта до горизонта раскинулся бесконечный простор шепчущих полей — лишь где-то вдали нечёткими контурами проступали пики гор. Максимус не мог сдержать улыбки. Ещё никогда в жизни он не был так счастлив, как в тот краткий миг, когда он почти поверил, что тексты древних пророков не ошиблись, что мир после смерти и вправду прекрасен, а главное — что он проведёт остаток вечности здесь, в усадьбе под дневными звёздами, вместе с любимыми женой и сыном. Да как бы не так! За один краткий, но тянувшиеся бесконечно долго миг он ощутил, словно что-то в мире переменилось. Ветер, прежде танцевавший среди колосьев пшена, внезапно затих, разбросав по гравию дороги подхваченные им сухие листья. В воздухе повисла тревога, шёпот океана вдалеке начал затихать, а давление вокруг резко усилилось, словно Максимус упал на самое дно нечеловечески глубокого колодца. Серран и Джулия застыли. Они медленно повернули к нему головы и в их глазах Максимус прочёл не просто осознание чего-то неизбежного. Он прочёл в них первобытный страх. Казалось, словно весь Эллизий, все его контуры вдруг замерли на тонком льду недавно замёрзшего озера, где мягкая солнечная тишина верхнего мира слишком близко сходится с тёмной подводной бездной. И в ту же секунду небо с тошнотворным хрустом разрубила огромная трещина. — Что это? Джулия! — Максимус резко обернулся к жене и замер. Ему показалось, словно его спину царапнул ледяной кинжал. С щёк его жены струились слёзы, а губы кривились в безмолвном плаче. Серран, держа её за подол, что-то тихо сказал, будто робко извиняясь. Но он не услышал его слов из-за оглушительного треска проседающего небесного купола, который расчерчивали новые кошмарные трещины — одна больше другой. — Что это? — Максимус завертелся на месте, готовясь бежать, сражаться, спасать любимых — да что угодно! — Джулия, ты слышишь? Ответь мне! — Максимус… — женщина затряслась в рыданиях — любимый… я была так глупа! Я думала, что если они явились сюда, то это знак богов. Я надеялась, что они дадут нам отсрочку, позволят провести рядом хотя бы один день, полюбить друг друга, как мы любили в той жизни! Понимаешь? Я верила, что они проявят милосердие! — она рассмеялась сквозь рыдания, пока слёзы падали с её подбородка в траву, а громадные осколки небес летели на землю — Как я могла быть такой глупой? Я погибла, уповая на чужое милосердие! Я знала всё это! И всё равно думала, что они будут на него способны! Но нет же, нет! Я дура, недостойная лгунья, жалкая падшая женщина! Я должна была тебя предупредить! — Предупредить о чём? — земля под ногами Максимуса разверзалась, когда в неё вонзались особенно крупные осколки — Что они тебе сказали? И кто… — Послушай! — черты лица Джулии исказились от мучительного плача. Она, покачиваясь, подошла к нему и впилась в губы поцелуем, словно последний раз — Наша религия оказалась ложной. Это — не конец. Не последний мир. За ним есть ещё один, третий. Туда мало кто попадает, но… милый, там тебя ждут ещё дольше, чем здесь. — Зачем? — мужчина стиснул зубы, пытаясь подавить рвущийся из горла яростный рёв. Однако помимо гнева, где-то в самой глубине души он испытывал ещё и боль. Страшную боль. Максимус чувствовал, словно все его надежды и мечты на обретённое счастье, весь прежний порядок и вся прежняя вера обрываются, рушатся, пробивая землю и покидая его навсегда. — Я не знаю! — Джулия всхлипнула — Но ты им нужен. Они говорили какую-то нелепицу про невыполненный долг и пророчества, но я поняла главное. Те существа выполняли чьи-то приказы, и этот кто-то, кем бы он ни был, считает, что тебе здесь не место. — Это… это… Максимуса охватила ослепляющая ярость, которой он не сумел противостоять. Его с юности заставляли носить маску человека, которым он не был, ради своей империи и солдат, он годами не видел семьи, которая позднее была истерзана и распята, ему пришлось пережить рабство и убивать людей на потеху голодной толпе, а ради чего? Ради долга и верности? Ради Рима и истинного императора? Тогда почему даже здесь, в Эллизии, он не может спокойно жить, любя и возделывая хлеб под солнцем родной земли? Почему он должен умереть — снова — ради какого-то абсолютно иного, третьего мира? Максимус не мог думать. Не мог дышать. Сердце сдавила такая страшная боль, что хотелось исчезнуть, расколоться на обломки, прямо как небо над головой. То даже перестало быть похожим на небо — лишь просевший разбитый купол с отсутствующими сколами, из брешей которых на мир безучастно смотрела непроглядная тьма. В ушах пульсировала кровь, заглушая все звуки, свет гаснущих звёзд ослеплял. Максимусу хотелось запрокинуть голову и завыть от той страшной муки, что теперь разрывала его сердце на мельчайшие, невосстановимые кусочки, вдавливая в грязь. Он рухнул на колени, всеми силами стараясь сдержать подступающие к горлу рыдания. С оглушительным, вминающим все прочие звуки в землю хрустом небо просело ещё сильнее. Оно готово было упасть на них с минуты на минуту. Сверху лился дождь из небесных осколков, чем-то напоминавших синеватое стекло. Силуэты Джулии и Серрана начали меркнуть и за одно-единственное мгновение грудь Максимуса копьём пронзил ледяной страх. Это последний раз, когда он их видит! Похоже, что жена тоже поняла это. — Прощай, любимый! — она улыбнулась сквозь боль и тот с ужасом понял, что в эти последние секунды она держится ради него. Чтобы он мог запомнить её такой и не тосковать, когда она исчезнет навсегда — Не печалься обо мне — я же всё равно не дождусь тебя. А грустить о том, что ты не в силах изменить, нельзя! Тот мир желает тебя не просто так, я в это верю! Поклянись мне, что ты будешь сильным и не будешь по мне скорбеть! Что ты продолжишь жить! Что ты снова сможешь полюбить кого-то! — она сорвалась на крик — Поклянись мне, Максимус! Он с силой сжал землю, которая рассыпалась у него между пальцев. Джулия бережно коснулась его щеки — её лицо было искажено болью и исцарапано мельчайшими небесными осколками, в растрепавшихся волосах запуталась пыль, но когда она посмотрела Максимусу в глаза, ему показалось, что она ещё никогда не была так красива. Серран, стоя за её спиной, ободряюще улыбнулся ему дрожащими губами. Спустя мгновение, длившееся с ударами сердца, небо со стоном накренилось и полетело на них. Звёзды замельтешили, закружились, словно в страхе, стремительно уносимые вниз на последних пронзительно-синих осколках. Спустя мгновение они раскрошились и золотой пылью осыпались на поля. Последнее, что Максимус запомнил из своего родного мира — размытые силуэты своей семьи, растворяющиеся в этом сиянии. А затем на него с леденящим гулом обрушилась тьма.*** Если быть беспристрастным, то с его гибелью всё вышло достаточно забавно. Только вот в гулкой темноте Тартара, среди холода и замогильного шёпота беспристрастным Коммоду быть совсем не хотелось. ?Всё должно было быть не так!? — понял он, когда Максимус перехватил его руку, с силой вывернул кинжал и с разрывающей разум на мелкие кусочки болью вогнал его в горло своего обладателя — ?Всё должно было быть совсем не так!? Он чувствовал, как из него медленно вытекала кровь, окрашивая пески Колизея в багряный оттенок. Лицо Максимуса и кипяще-голубое небо, прекрасное в последние секунды, стали последним, что он увидел. Коммод хотел вздохнуть, поднять глаза, совершить хоть что-то, что сделало бы его гибель менее жалкой, но не успел. Не смог. Жизнь обрывалась слишком быстро, отчаянно ускользая меж пальцев, и в свои предсмертные мгновения ему, словно по злой усмешке судьбы, вспомнились слова отца: ?перед смертью надышаться невозможно?. Коммод боялся, что именно Марк Аврелий придёт за ним на пороге иного мира. Но никто так и не пришёл. Он искренне старался не думать о том, что глухая темнота вокруг, которая была чернее самой тьмы, стала его пристанищем до скончания веков. Он был в ней совершенно один — без тела, без голоса, без ощущений. Коммод мог лишь думать. Вспоминать. Он прожил достаточно долго, чтобы услышать слова сестры: ?Стоил ли Рим его жизни? Он верил, стоит. Верните нам эту веру! Он был воином Рима. Чтите его!? Коммод чётко осознавал, что когда Луцилла говорила о цене жизни одного человека, она говорила не о нём, нет, нет… Она говорила о Максимусе — о полководце, который стал рабом, о рабе, ставшем гладиатором, и о том самом гладиаторе, которого он, Луций Элий Аврелий Коммод, победил. Имей бы это хоть толику смысла, сейчас он кричал бы эти слова в пустоту, срывая голос и позволяя предательской хрипоте от слёз разносится по бездне. Он убил его, вы слышали? Он убил его! Он убил! Проходило время — кто знает, минуты или десятилетия — и режущая пустота в душе успокаивалась, зарастала, словно печень распятого на скалах Прометея. Когда ярость сменялась опустошённой гладью безразличия, Коммод не мог не задаваться вопросом, войдет ли его триумф в историю. Он убил своего врага, поверг его, отправил его в на смерть к его любимой семье, а значит получил на это полное право. Будут ли римляне, наконец, произносить его имя с почтением — Коммод Непобедимый? Будут ли они помнить его как отца, который давал своим голодным детям хлеб — Коммода Милосердного? Или он будет — как и всегда, как и в душе — недостойным ребенком Марка Аврелия, которого не должно было быть — Коммодом Слабоумным? Или, что ещё хуже, его имя растворится в воздухе, как шепотки, оплетающие бездну Тартара леденящим шлейфом? Быть неизвестным и забытым всеми — судьба худе самой мучительной смерти. Сейчас для Коммода это был единственный страх, нависший над его головой, словно Дамоклов меч. И больнее всего было то, что никто кроме него во всей этой бескрайней тёмной пустоте не видел этого меча. Одиночество было второй натурой Коммода — и оно же было его единственным верным спутником. Во всём мире не было ничего, что бы он не отдал бы за мир, где ласковое прикосновение сестры или нежный голос племянника стали его последними земными ощущениями. Но нет же, нет! Его бросили абсолютно одного, когда он ещё был жив, когда его ещё можно было спасти — значит, ему суждено оставаться одиноким и после смерти. По милости римлян он был обречен только на крики стервятников. И точно так же, как хищные птицы в том мире окружали его труп, воспоминания начали терзать его изнывающий разум. ?Когда я стану императором, ты станешь моей прекрасной императрицей — прошептал одиннадцатилетний мальчик, укрываясь в объятиях старшей сестры. Гром гремел, когда снаружи дворца шел сильный дождь — Здесь должны быть лишь мы с тобой… и Рим!? ?Величие Рима. А что это такое? — спросил он сестру спустя много лет — Вот именно. Мечта? ?Моя мечта? — добавил он про себя. Всю свою жизнь Коммод делал то, что должен был, дабы обеспечить себе трон и осуществить хранимые с юности планы. Даже если бы это означало обрезать нити нескольких жизней. А потому конечно, всё это будет стоить того — его преданность идее, верность забытому народу в один день будут вознаграждены. Так ему казалось. И когда он, наконец, заявил о своих правах на трон отца, как и мечтал всю жизнь, его встретили только насмешками. С каждой ночью, когда Коммод жертвовал своим сном, насмешки горожан звучали всё громче. Как он мог забыть тот вечер, когда отправился на городскую площадь и увидел, что зрители смотрят пьесу, насмехающуюся над ним и его собственным правлением? Ради народа в тот день он выпрямился и сохранил царственную улыбку, приберегая свою ярость и боль для дворцовых стен, меча и несчастного слуги. Последней каплей в чаше терпения стало то, что Коммод был окружён ложью в течение своих последних земных дней. Самый дорогой для него человек, самый любимый — любимый, вы слышите, боги?! — в тайне был его заклятым врагом. И он не остановился бы ни перед чем, чтобы увидеть его смерть. Из горла рвался бессвязный хрип и Коммод, понимая, что в Тартаре ему уже нечего стыдиться, сжался в беспомощных рыданиях. Всё смешалось: невысказанный гнев, одиночество, непонимание, страдания и хаотичное, судорожное и ныне уже неосуществимое желание отомстить, зависть, прознающая грудь пылающим ядом, кошмарная боль, разрывающая сердце… проклятье, теперь у него даже не осталось тела! Но почему же тогда было так плохо, почему так предательски щемило в груди, а по фантомому подбородку скатывались невидимые, но от того не менее жгучие слёзы? Мысли кружились, пронзая разум с бессердечной меткостью. Почему никто его не любил? Не ценил? Почему всегда Максимус, Максимус, Максимус, но никогда не он? Коммод зажмурился и разжал кулаки. Когда он ещё был жив, то никогда по-настоящему не чувствовал себя императором, несмотря на то, что трон принадлежал ему. А сейчас? Сейчас он безвольно замер в беспроглядно-чёрной, ледяной, шепчущей пустоте, а потому ощущал себя и того хуже. Словно переломанная кукла, не способная двигаться, говорить или просто быть. Здесь и сейчас, в бездне Тартара Коммод чувствовал себя кем угодно, но только не цезарем. Всё это смертельно несправедливо. Вся его жизнь — несправедливость. Всё должно было быть… всё должно было быть совсем не так! Боль ворочалась в сердце ржавым клинком, ломая невидимые рёбра и заставляя давится собственными воспоминаниями, беспомощно тонуть в них, словно в бушующем океане — и ничего больше. Лишь оказавшись здесь, Коммод в полной мере ощутил, как жестоко ошибались древние жрецы, диктовавшие религиозные писания для своих потомков. Худшим в бездне Тартара были не телесные муки, не пламя и не отравленные лезвия. Худшим было пронзительно-ледяное понимание, что это финал, последняя точка. Что с ним уже расплатились, и ничего другого отныне не будет. И что чёрная пустота — его единственное пристанище до того дня, пока с небес не падут боги. Когда последние всхлипы от рыданий сорвались с его губ, он судорожно зажмурился и позволил тьме окутать себя своим плащом. Боги… Лишь только спустя несколько мгновений Коммод осознал, что пугающие шепотки бездны резко смолкли, а воздух вокруг него начал становится жарче, как медленно накаляющийся металл. Что-то происходило. Он не мог полностью почувствовать и не до конца осознавал, что именно, но пронзительное, как острое лезвие клинка, ощущение не оставляло никаких сомнений. Коммод завертелся на месте, пытаясь сделать хоть что-то, пока ожидание скрутилось внутри него скользкой змеёй. И в тот же миг бездна Тартара содрогнулась, надрывно застонав. Тьма окружающего пространства забурлила и потекла, раскаляя всё вокруг, словно багряно-огненная лава, а спустя секунды от прежнего стылого ветра и леденящих шепотков не осталось и следа — они выгорели без остатка. Среди пылающего воздуха вспыхнул огонь, ударивший Коммоду по глазам. Тот согнулся и попытался закрыться от света, становившегося всё ярче, рукой, но ничего не вышло. В конце концов, теперь он был бесплотным духом — на что ему оставалось надеятся? Наконец, среди бездны Тартара, теперь уже скорее сумеречной, нежели беспроглядно-чёрной, расцвета огромная сияющая трещина. Подобно ядовитому цветку, тянувшему тонкие искривлённые побеги во все стороны, от неё разбегались маленькие ручейки пронзительно-белого света, чем-то напоминавшие кривые изгибы молний. Но то, что произошло дальше, с трудом укладывалось у Коммода в голове даже спустя многие годы. Из раскола во тьме медленно, словно бы лениво выступило нечто. Оно соткалось из маленьких искорок ослепительного сияния, из переливов света и ярко горящих нитей, стягивавших разрыв между Тартаром и чем-то абсолютно иным. Нечто приблизилось к нему и в лицо Коммода пахнуло жаром. Пространство затрещало и он невольно поразился тому, что его фантомное лицо каким-то неясным образом продолжает чувствовать эти… неудобства. Этот жар не был похож на пламя очага или пожарища, на раскалённое полуденное солнце или печь в кузнице. Казалось, это пылала сама ткань ойкумены, разбегаясь обугленными краями звёздного неба и выжженным песком там, где прежде была вода. Становилось непереносимо. Наконец нечто, рождённое из ослепляющих искр света, сплелось в чёткую форму. Это было подобие девушки юных лет, одетой во что-то, похожее на дорогую тогу. Тогда Коммод ещё не знал, почему, но ему показалось, словно в тот миг на лице существа промелькнуло что-то страшное. На её голову было трудно смотреть, но он чётко различил огромные, словно две жуткие луны, глаза и жесткую дьявольскую усмешку, в которую сложился рот незнакомки. Даже несмотря на пылающий, искрящийся жар сияния, холод пробрал Коммода до самых костей. Когда он сумел всё это разглядеть, то нечто уже вступило из светящегося разлома, поравнялось с ним и тут, наконец, его заметило. Лицо незнакомки мгновенно переменилось: пугающая усмешка исчезла, и теперь оно казалось приятным и даже, в каком-то смысле, добродушным. Девушка улыбнулась. — Приветствую! — когда она заговорила, пространство вокруг отдалось дрожью — Вы — Луций Элий Аврелий Коммод, если я не ошибаюсь? Когда тот попытался ответить, то со смесью потрясения и восторга понял, что снова может говорить. — Не ошибаетесь, — улыбка незнакомки стала расползаться шире и Коммоду это не понравилось. Очень не понравилось — Вы явились за мной? Вы — посланница богов? Внезапно нечто расхохоталось и его смех разнёсся по пространству кошмарным, нескладным перезвоном хрустальных колокольчиков. Отсмеявшись, она подняла на него глаза и покачала головой. — Нет, нет… ты ошибся. Я не посланница богов, — теперь широкая улыбка незнакомки превратилась в тонкую линию, наискось перерезающую ей лицо — Я и сама божество. Я — одна из демиургов, великих Творцов реальности. И я пришла за тобой. Коммод застыл на месте, не в силах даже пошевелиться. Что?!— Но… но ведь это же… — Я полагаю, ты уже понял, что ваша религия во многом ошибалась. Так вот, — демиург сложила руки — она ошибалась не во многом. Она ошибалась практически во всём. Помимо вашего мира и тех мест, куда вы попадаете после смерти, есть бесчисленное множество других измерений — и загробные миры там тоже свои. Но есть одна точка, на которой сходятся все пути. Она зовётся Аркейнор. — Ар… кейнор, — кивнул он, пробуя незнакомое слово на вкус — Любопытно. — Ты прав. Аркейнор всегда любопытен, — по губам девушки пробежала благосклонная улыбка — Когда в любом измерении происходят сдвиги, рушатся империи и боги оказываются забыты, они попадают к нам. Если некто становится причиной события, настолько выдающегося, что оно меняет всю ткань родного мироздания, он тоже оказывается в Аркейноре. Таков закон. Ты и ещё один человек полностью перекроили историю вашего мира, сами о том не догадываясь, так что теперь Аркейнор ждёт вас. О, люди! — она вздохнула — Вы так поглощены своими эмоциями, своей завистью и своей жаждой мести, что не видите очевидного! — Кем… — Коммод с трудом мог справится с собственным голосом и сохранить беспристрастное выражение лица, не позволяя радости вырваться наружу — Кем будет тот, второй человек? Демиург кивнула. — Ты узнаешь. Твоё пребывание в Тартаре окончено, Коммод. Теперь твой путь лежит в место, где сходятся все пути. Отныне ты вновь хозяин собственной судьбы, — на миг по её лицу вновь пробежала пугающая улыбка, после чего она махнула рукой и сияние трещины ослепительно вспыхнуло — Ты сам пишешь свою историю. Помни! Свет косыми линиями бил по глазам и разгорался всё сильнее и сильнее — должно быть, за многие века своего существования Тартар не видел сияния ярче. Коммод понял, что начинает в нём растворятся. Однако ощущалось это абсолютно иначе. Казалось, словно его змейками оплетают тонкие нити, стягивающиеся всё туже и туже, постепенно даря его душе… материальность! Он получил шанс на новую жизнь! Восторг распахнулся в груди пылающими крыльями. Да быть того не может! Медленно возвращаясь к жизни, рождаясь из света и грозового пламени, будто феникс, он вдруг понял, как всё начинает складываться. Судьба явилась к нему в образе девушки в белом огне, потому что его история не могла быть закончена вот так. Нет, Судьба дала ему второй шанс на жизнь, ведь чему — Луцию Элию Аврелию Коммоду — суждено написать следующие главы истории своим собственным пером. И он будет глупцом, если этим шансом не воспользуется. Когда его окончательно накрыло ослепительно-раскалённое сияние, а новое тело было закончено, стянувшись нитями жизни, он закрыл глаза. Чем бы ни был тот мир в отражении, отныне Коммод твёрдо знал — его битва ещё не закончена.