Тень в пальто. from a third person (2/2)
— Хватит. Он с тобой поговорил — всё, свободен, — голос прозвучал глухо, с усталой решимостью. Ни злости, ни угрозы — только бесконечная, вымотанная необходимость. — Уходи.
— Я ещё не… — начал человек, но второй охранник уже подошёл с другой стороны, словно замыкая клетку.
— Тебя сюда никто не звал, — бросил он. — Нам и без тебя тут театр абсурда.
— Подождите… — глухо произнёс Влад, но слова растаяли в воздухе, как дыхание на стекле. Он не сделал ни одного жеста, не приказал. Только смотрел, будто хотел остановить, но не решился. Или не смог.
— Он вспомнил, — тихо сказал человек, не отступая. — Хоть частично. А значит, я должен…
— Ты что, глухой? — резко перебил его охранник. — Сказали же — вали отсюда.
— Но…
— На выход, философ, — устало бросил второй, легко толкнув его в грудь.
Пальто качнулось. Человек ничего не сказал. Не стал сопротивляться, не попытался обыграть финал. Он только задержался на мгновение, глядя сквозь плечо охранника — туда, где подросток, всё ещё в кресле, с бледным лицом, сидел с выпрямленной спиной и взглядом, будто прикованным к нему.
Их глаза встретились. В этом молчании было больше, чем вместил в себя весь разговор.
Потом человека вытолкнули за порог. Дверь захлопнулась с металлическим скрежетом.
* * *
Белые стены. Приглушённый свет. Палата была наполнена тишиной и ровным, равнодушным писком аппаратов, отслеживающих упрямое биение жизни, которая цеплялась за тело почти неохотно.
Влад лежал на спине — бледный, почти прозрачный, с болезненным светом в глазах. Он только что проснулся. Веки ещё наливались тяжестью, язык казался деревянным, но ощущение чужого взгляда разбудило его быстрее, чем самое сильное снотворное смогло бы усадить обратно в забытьё.
Он медленно повернул голову.
У окна, в полутени, сидел тот самый человек. Пальто было аккуратно сложено на спинке стула, руки лежали спокойно. Он смотрел на Влада так, будто был здесь всегда — частью интерьера, встроенной тенью.
— …Ты, — прохрипел Конлак.
Он попытался отодвинуться, но натянулась капельница, трубка жалобно зашуршала, и монитор рядом с кроватью выдал тонкий, острый писк.
— Как ты меня нашёл?.. Уходи, блять… Слышишь? Уходи отсюда! — он снова попытался сесть, но тело не слушалось. — Сестра! Медсестра, сука… — выдохнул он, хоть и знал, что никто не прибежит сразу. — Ты, блять… что ты тут забыл?! Это частная палата!
Человек не сдвинулся. Лишь мягко ответил:
— Я представился твоим братом.
На лице Влада что-то дрогнуло. Настоящий испуг. Почти детский. Мелькнул — и сменился злостью.
— Пиздёж. Тебя не могли пустить сюда. Тут… тут всё проверяют. Тут спрашивают документы, тут… — он закашлялся, аппарат пикнул снова. — Ты что, купил, блять, охрану? Ты… — он закашлялся сильнее, лицо покраснело, как будто всё его существо рвалось выбросить этого человека из своей реальности.
Человек не подошёл ближе, не попытался успокоить. Только тихо сказал:
— Если ты меня не выгонишь, я расскажу тебе, кого ты забыл.
Влад откинулся на подушку, судорожно втягивая воздух, как выбившийся из сил пловец.
Он молчал. Но это молчание дрожало, как натянутая до предела струна. В пальцах судорожно мялся край одеяла — хватал и отпускал, хватал и отпускал. Он попытался усмехнуться — по-старому, колко, презрительно, но губы дрогнули, как будто не нашли, за что зацепиться.
— Я тебя не звал… — наконец прошипел он. — Никого, блять, не звал. Тем более тебя. Думаешь, ты тут важный? Заявился с посланиями… Чего ты хочешь? Слёз моих? — он коротко фыркнул. — Ну давай, рискни… Продолжай ковыряться в этой хуйне… Только учти: я тебе катетером в харю заеду.
Он дёрнулся — хотел подняться, сорваться с места, вырваться хотя бы движением, хотя бы жестом. Но тело опять предало. Аппарат зазвенел, подхватывая эту слабость как сирену поражения.
А человек просто сидел. Спокойно. Молча. И это молчание казалось опаснее любых слов.
— Ты говоришь — я что-то забыл? — процедил Влад сквозь зубы, задыхаясь от очередного кашля. — Может, мне так лучше. Может, всё это — грязь. Дерьмо, в которое лучше не впутываться. А ты кто такой, чтобы залезать ко мне в голову?
— Ты прав, — спокойно ответил человек. — Я тебе никто.
Влад уставился на него. Прищур. Жёсткость. Но в этом взгляде уже что-то ломалось. Как будто он сам не до конца верил собственным словам. Как будто слишком знакомым было лицо напротив — или имя, застывшее где-то на краю сознания.
— Ну? — хрипло выдохнул он. — Ты хотел припомнить мне кого-то…
— Саша Бельский, — сказал человек.
Внутри что-то щёлкнуло.
Влад не дернулся. Только взгляд дрогнул. Едва заметно.
— Не знаю такого, — выдавил он наконец. Тише, чем хотелось бы. И сразу, словно испугавшись собственного голоса, отвёл глаза в сторону. К окну. К серой плёнке улиц за стеклом. Хотелось спрятаться туда. В эти случайные силуэты, в равнодушие прохожих. Хотелось исчезнуть хотя бы взглядом.
Имени он не повторил. Но оно уже было здесь. Как привкус крови на языке — металлический, приторный. Как слово, которое не успел проглотить.
— Ты сделал вид, что забыл, — мягко, почти с сожалением сказал человек. — Но у таблеток забвения есть побочные эффекты. Слишком большие дозы — и стирается не только вина. Исчезает связность. Контекст. Даже память о том, с какого момента ты начал бояться тишины.
Влад напрягся. Едва заметно сжал зубы, чувствуя, как челюсть предательски дрожит, будто он стоял на холодном ветру. Сделал глоток воздуха — резкий, жадный, будто пытался нырнуть с головой туда, где никогда не было имен, взглядов, чужих рук. Но воздух не спасал.
— Ты сам их принимал, — добавил человек. — Вместе с эйфорией выпил и собственную историю, чтобы стереть себя.
Аппарат рядом равнодушно отсчитывал секунды. Механический свидетель чужих воспоминаний. Пилик-пилик. Пилик-пилик. Всё было слишком правильным, слишком безучастным.
Влад закрыл глаза. Не от усталости. От бессилия. От желания исчезнуть хоть на секунду, спрятаться за веком, как ребёнок, который думает, что если он не видит чудовище — значит, и чудовище его тоже не видит.
Даже сейчас, в этом полураспаде, в этой усталой позе, что-то в нём оставалось вызывающе телесным. Изломанная, но всё ещё эстетически нежная порода тела. Запавшие скулы. Тонкая, будто нарочно подчёркнутая жилка на шее, проступающая из-под воротника.
— Уходи, — хрипло выдохнул он. Почти искренне. Почти честно. — Я не могу тебя слушать.
Но человек не двинулся. Даже дыхание его не изменилось.
Человек наклонился ближе. Не было ни резкости, ни угрозы. Пальцы, тонкие, прохладные, легли на запястье Влада так легко, словно касались не руки, а тени под кожей. Прикосновение было невесомым, прозрачным.
— Что ты, блядь, делаешь… — выдохнул Влад сквозь стиснутые зубы. Глаза оставались закрытыми — как будто так легче было держаться. Слабость разливала по телу липкое, мерзкое тепло, похожее на лихорадку. — Отцепись… слышишь, блять? Убери… руки свои.
Но ладонь оставалась. Спокойная. Холодная. Без давления. Он будто проверял его, как врачи проверяют пульс мёртвого: зная, что там пусто, но всё равно проверяя. Не удерживал — изучал. Реакции. Слабость. Остатки злости.
— Ты пришёл за чем-то, да? — выдавил он тише. — Скажи честно, ты хочешь, чтобы я сдох от воспоминаний?
Влад поднял взгляд вверх, туда, где под потолочной плиткой гудели старые лампы, изливавшие бледный, будто разбавленный хлоркой свет. Он моргнул. Свет рассыпался в линзах его глаз бурыми пятнами, дрожащими призраками. Эта стерильная больничная чистота резала его глаза.
— Ты всё ждёшь, да? — выдохнул он, всё ещё не глядя на человека. — Ждёшь, когда я сломаюсь. Когда скажу что-то страшное. Когда признаю.
Он чуть повернул голову. Глаза блеснули — на дне этого взгляда ползала, клубилась чёрная живность: что-то затравленное, но всё ещё колючее.
— Я не торгую ничем. Уже давно. Сдох бы я от них. После той истории… после той ебучей «развязки»… я… — губы дёрнулись, натянулись в уродливое подобие усмешки, — я пил их горстями. Неделями. Или месяцами. Я даже не помню, как это было.
Он замолчал.
Слова застревали, словно язык забыл, как ими пользоваться. Даже губы дрожали — как у человека, который давно разучился говорить честно.
— Таблетки стёрли мне память. Не сразу, не за один раз. Я не помню, что делал. Я слышал — они говорили, — он криво усмехнулся, — родители, адвокаты, эти их приторные голоса… Я слышал, что я говорил. Что я просил делать…
Он медленно повернул голову и посмотрел. В этот раз — прямо. В лицо.
И в этих глазах уже не было прежней дерзости. Не было страха. Только вязкое, тяжёлое отчаяние, густое, как вода в подвале, когда всё затопило, и ты уже не плывёшь, а просто лежишь под ней, глядя на мутный свет сквозь рябь. И ещё там было — впервые — что-то похожее на стыд.
— Всё, что я помню — это как меня избивали. Как я лежал и орал. И как позже родители сказали, что дело закроют.
Он усмехнулся, закрывая глаза. Облизал пересохшие губы. Язык скользнул по трещинам, будто пробовал вкус собственной боли.
— Может… может, так и надо. Может, справедливо. Только если ты пришёл сюда спросить… — он опять усмехнулся, но даже сам испугался этого звука, — как я с этим живу — я не живу. Я просто… завис. Тут. Между.
В палате повисла тишина. Только прибор у изголовья тихо щёлкал, отсчитывая хрупкий пульс. Человек молчал. Он сидел спокойно — не двигался, не дышал громко.
Влад медленно открыл глаза. Даже разбитым он всё ещё умел двигаться так, как будто каждое движение — продолжение угрозы. Медленный поворот головы, чуть прищуренные глаза — как тогда, когда он смотрел на кого-то, зная, что может сделать с ними всё, что захочет. Именно в этом было что-то мерзко-прекрасное. Опасность, завернутая в остатки былой власти.
— Ты… говорил про его тишину. Что я её изменил. Я сначала подумал — ну, хуйня какая-то, философия для бедных. А теперь… блять. Оно где-то внутри крутится.
Он повернулся. С усилием, будто мышцы сопротивлялись даже такому простому жесту.
— Было что-то… помню, как он сидел рядом. Я что-то ему дал. Или заставил взять. — Он нахмурился. — Но я не помню, зачем. Не помню, что хотел. Только помню, как он дрожал. Не от холода. От меня.
Пальцы дрогнули. Словно вспоминали, как это — сжимать кулак. Словно злость ещё где-то оставалась, но уже без тела, только в тени былого желания быть сильнее всех. Рука бессильно упала на простыню. Ногти скребанули ткань, оставляя складки.
Влад опустил глаза.
— А потом… потом я просыпаюсь. И этот мент… — губы скривились в подобие усмешки. — Говорит, мол, заявление отозвано. Всё нормально. Всё улажено. Родители стоят — смотрят на меня, как на поломанную игрушку, что жалко выбросить. Адвокат улыбается — будто я выиграл. А я даже не понял, во что играл…
Он поднял глаза.
— Ты знал его? Ты… его знал, да?
Человек кивнул.
Приборы щёлкнули раз, другой. Казалось, они отсчитывали не пульс — остатки.
Влад смотрел в лицо собеседника. В упор. Словно хотел прорваться сквозь него взглядом, дотянуться до чего-то настоящего, что ещё могло дать смысл происходящему.
Разбитый, чужой самому себе, он всё равно умел смотреть так, как смотрят только хищники. Даже загнанные. Даже смертельно раненные.
— Скажи, зачем ты пришёл? Ради мести? Или… чтобы я сказал это?
Он чуть наклонился вперёд.
— Чтобы я признал, да? Что был чудовищем?
И тут он улыбнулся. Слабо, упрямо. Почти по-детски.
— Знаешь… — прохрипел Влад, едва шевеля губами. — Самое отвратительное… что я ведь правда, сука, верил в это дерьмо.
Он медленно моргнул, словно глаза устали быть открытыми.
— Думаешь, я сразу родился вот этим? — он кивнул на себя. — Этим ублюдком. Да нихера подобного.
Уголки губ снова дрогнули.
— Я ведь… мечтал, прикинь? — смешок оборвался резким кашлем, в котором слышался старый сигаретный дым и привкус крови. — Мечтал делать красиво. Эти таблетки… они ведь не сразу гадостью стали. Они… были как идея. Я правда думал — детям помогу. Пусть мечтают. Пусть пишут свою хуйню про светлое будущее. Пусть им светит то, чего у меня никогда не было и не будет.
Он замолчал. На секунду показалось, что задохнётся. Пальцы впились в ткань простыни, ногти собрали тонкие складки.
— А потом… — Он хрипло выдохнул, взгляд стал тусклым. — Потом ты просыпаешься, и вся жизнь вокруг — полная херня. И сообщения эти, от школоты, пачками, как молитвы. Чтобы я им помог. Чтобы я был их героем. — Его лицо исказила гримаса, что-то между злостью и жалостью. — А я им в ответ — давай, братец, продолжай, я помогу тебе стать кем-то.
Он закрыл глаза. Веки дрогнули, как у спящего, которому снится что-то нехорошее.
— Я ведь правда так думал. Или делал вид, что думал… — Голос оборвался, он выдохнул так, будто выпустил из себя последние остатки настоящего. — Честно, уже и сам, блять, не знаю…
Мгновение — только тиканье прибора, и хрупкий, запоздалый вдох.
Влад медленно повернул голову. Посмотрел на человека снизу вверх. В этом взгляде было и что-то детское, и что-то старческое сразу — как у тех, кто слишком долго живёт в одиночестве и уже перестаёт различать время.
— Меня взрослые как школьника швыряли, — сказал он тихо. — Не брали никуда. Колледж мой… послал меня нахуй. Всё было так, как… как будто я был чем-то неправильным. Как будто я всегда был ошибкой системы.
Он хрипло рассмеялся. На этот раз — по-настоящему.
— Ну и что мне оставалось? Я решил, что раз вы мне детство оставили — я этим детством вас и затравлю. Красиво звучит, да? Поэтично. Вот только пахнет плохо.
Пальцы снова дрожали. Но теперь дрожь была не от слабости — от злости. От слов, которые не слушались. От того, что внутри что-то ещё шевелилось, рвалось наружу, но было слишком поздно.
— И потом — бах. Эти ребята. Влетели. Сломали мне всё — лицо, жизнь, память. После этого я и сам жрал эти таблетки, мешал с водкой, мешал с чем попало. Хотел забыть. Хотел стать пустым. И стал.
Он посмотрел на человека, и на мгновение в его взгляде мелькнула усталость — старая, безнадёжная, как забытая музыка, которую никто больше не включит.
— Всё, — прохрипел Влад, отдёргивая пальцы, но рука осталась безвольной. Только слабое напряжение в суставах, как дрожь натянутой струны. — Всё, хватит. Иди нахер отсюда. Понял, умник? Со своими речами. С жалостью своей. Я не терплю жалость. — Он попробовал сесть, стиснул зубы, лицо его побелело, будто кости проступили наружу. — Иди… иди, сука…
Он уже не смотрел — упрямо косился в сторону, будто хотел упреться в стену и исчезнуть за ней.
И тогда прозвучало это спокойное:
— Я не за прощением пришёл.
Человек смотрел прямо. Ровно. Почти мягко. Но эта мягкость была твёрже камня.
— Я пришёл посмотреть в глаза тому, кто хотел быть человеком. Хоть когда-то.
Он сделал короткую паузу.
— И ты был им. Недолго хватило. Но был.
Влад хотел что-то сказать, но только тихо выдохнул, как будто выронил слова на пол.
— Да пошёл ты, — выдавил он почти с улыбкой. Слабой, кривой, глупой. Совсем подростковой.
— Я знаю, — мягко, почти лениво ответил ему человек. — Ты думал, что они дают мечты. А они давали забытье. И ты стал их рекламным щитом. Но объясни — по кой чёрт ты до сих пор ведёшь себя как последняя дрянь?
Влад улыбнулся. Нет, даже не улыбнулся — уголок губ дрогнул, будто он разжёвывал внутри что-то горькое, жёсткое, почти ядовитое. Словно яд, что держал за щекой — на случай, если станет совсем невмоготу.
— Для себя, — тихо выдохнул он, почти не шевеля губами. — Чтобы хоть как-то… хоть как-то держать лицо. Пока оно ещё моё. Пока ещё не отняли.
Он отвернулся, глядя куда-то в угол комнаты, где пыль клубилась тусклым облаком. Глаза блестели — не от слёз, нет. Это была какая-то иная влажность. Влага усталости, безысходности, испарины мертвых дорог.
— Мне недолго осталось, — продолжил Влад. — Врачи не говорят вслух, но я вижу, как они смотрят. Мутно, быстро, с уклончивыми улыбками. Всё хуже. Год. Может, два. Может, завтра. Кто их знает. Болезнь медленная, но капризная. Когда захочет — прихлопнет.
Он посмотрел на собеседника. И на этот раз в его взгляде не было вызова, только странная, мутная открытость.
Взгляд одного живого на другого. Равного. На время.
— Бывает, — начал он, — иногда ночью… всплывает. Как будто что-то забыл сделать. Что-то важное…
Он медленно поднял взгляд к потолку, будто там, за пятнами сырости, можно было разглядеть очертания чужих лиц.
— Там… — Влад сглотнул, — был один случай. Не помню толком. Как будто всё размыли кислотой. Только ощущение осталось. Будто хотел сделать что-то мерзкое. Специально. Чтобы было больно. Чтобы знали, что я тоже умею. Я тоже могу. После всего, что…
Он осёкся. Пальцы чуть шевельнулись, скребанули простыню.
Слишком много вспомнилось. Слишком мало сложилось в связное.
— Вроде сделал. Или хотел. Или придумал, что сделал. Я не помню. Всё в дыму… Хер с ним. Всё равно уже поздно. Всё это теперь ничего не значит, да?
Он попытался улыбнуться — вышло криво.
Человек напротив молчал. Глаза у него были спокойные, неподвижные, будто там внутри кто-то сидел и ждал, не вмешиваясь, но всё видя.
Взгляд подростка метнулся — быстрый, почти детский, цепляющийся к глазам собеседника.
— Но оно чешется. Как будто должен что-то завершить. Если вдруг вспомню… — Влад посмотрел искоса, почти искренне, как редко смотрят люди, которые слишком давно умеют лгать. — Дашь слово? Если я вспомню — сделаешь так, как надо?
В этот раз в голосе больше не было колкости. Не было позы. Только глухая усталость.