Списывающий умник. pov Саша (1/2)

Впервые за несколько месяцев я написал контрольную по алгебре на пятёрку. Это было охуеть как странно. Видел бы кто лицо недоумевающей Галины Сергеевны.

За годы обучения она уже насмотрелась на меня. Вечно агрилась за то, что я постоянно лоботрясничаю и особо не стараюсь, наглым образом сижу в телефоне на уроках, кое-как с тройки на четверку перепадаю. Громко дискутирую с одноклассниками и вечно, по её мнению, отвлекаю Андрюху. Он же охуеть какой способный, только вот Бельский, сука, постоянно мешает ему сосредоточиться. К слову, Лиманский действительно был умным и способным. Меня просто выбешивало, когда на тебя тыкали, как на тупоголового барана, и начинали придираться без особого повода.

Галина Сергеевна позвала меня после занятия.

— Саша, позволь узнать, ты сам решал контрольную?

Вот же мразь. Закатив глаза, я ограничился кивком. Она вновь продолжила:

— Мне отчего-то кажется, что ты списывал. Не ври, пожалуйста. Мне нужно понимать…

Ага, конечно. Много ли тебе нужно понимать? Попытался собраться, вместе с медленным выдохом спустил всю накипевшую эмоцию. Затем хладнокровно продолжил:

— С чего Вы взяли?

— Саша… Я это чувствую, уж извини меня.

Я чуть было не психанул, кое-как заменяя проявление эмоций вылетающими в хаотичном порядке несуразными смешками.

— А, если так, то… Да, Галина Сергеевна. Я списывал.

Она вымученно выдохнула.

— Тебе помог Андрей Лиманский?

— Нет.

— Нет? — училка озадаченно повела в мою сторону острым носом.

Очки чуть было не съехали у неё с переносицы вниз — Галина Сергеевна еле успела поймать их, чтобы затем передвинуть указательным пальцем чуть выше.

А нехуй пялиться исподлобья, мадам.

— Я списывал у Егора.

— У Егора Байдавлетова? — у этой грымзы сразу глаза стали по пять рублей.

— Ну да.

— Саша, не обманывай меня. Егор написал на тройку.

Я еле умудрился сдержать очередной откровенный смешок.

— Ну, а у меня какая оценка?

— Саша… — единственное, что она смогла сказать в ответ, и так же вымученно, будто бы её заставляют.

— Ну, списал на пятёрку, Галина Сергеевна. С кем не бывает, — еле пропихнув руки в боковые карманы джинсов, я несколько раз беспечно приподнялся на цыпочках и цокнул языком.

Вверх-вниз. Вверх-вниз. Цок-цок. Пробежался взглядом по циферблату и стрелкам круглых настенных часов. Сука, отпусти ты меня уже. Как же хотелось перекурить… Пацаны, наверное, уже убежали.

— А ты не знаешь, по какой причине Коли Щелкунова не было сегодня на уроках?

— Извините, он мне не докладывает. Думаете, я у него списал? Конечно… На кого бы ещё подумать… У него ведь тоже отличная оценка, правда?

— Ладно, Бельский, — она закрывает журнал и задумчиво осматривает его матовую тёмно-синюю обложку, — мы потом с тобой поговорим. Гляжу, сегодня ты не настроен…

Пожимаю плечами. Развернувшись, направляюсь к выходу. Лишь бы ничего дурного ей не ляпнуть напоследок, сука… Нужно было собрать волю в кулак и промолчать.

— Конечно же, — отшучиваюсь напоследок. Делаю вид, что отшучиваюсь.

— Саша! Подожди…

Оборачиваюсь на ходу. Смотрю ей в лицо. Галина Сергеевна продолжает:

— Пойми меня правильно. На ЕГЭ у тебя помощника не будет! Ты думаешь, я просто так обо всем этом говорю? Думаешь, мне всерьёз нравится делать тебе замечания? Нет, Саша! Если ты перестанешь списывать на контрольных и научишься включать свою голову, поверь мне, хуже от этого не станет…

— Я вас понял, конечно, да. Списывать я больше не буду.

Развернулся и вылетел из кабинета с концами. Сука.

До чего же порой раздражают люди, напрочь уверенные в своих суждениях, опирающиеся на какие-то собственные мнения вместо того, чтобы хотя бы раз встать на сторону ученика и попытаться его понять…

Я обернулся, пару раз врезался в глухую деревянную дверь кулаком, практически снёс объявление «занятия у 7 и 8 классов пройдут в каб. номер 23». Сука, не смотрел, куда приметился. Зацепил его край. Разорвал с одной стороны. Лист бумаги с черными печатными буквами так и остался несчастно виснуть на одном уголке, присобаченном скотчем.

Галина Сергеевна по-любому всё расслышала. И, думаю, сразу же поняла, кто именно отъебашил её дверь.

Пребывая в глупенькой, ребячьей радости полчаса тому назад, едва ли осознав, что впервые за хуеву тучу недель всё-таки смог приложить небольшие усилия для того, чтобы выровнять оценку, я наткнулся на полное недоверие. Галина Сергеевна считала, что я не просто тупой. Что я, вдобавок к пустоголовости, ещё и наглый. Слизываю с тетрадок моих одноклассников вместо того, чтобы самому врубиться в тему.

Как наивный еблан, я застыл возле двери. Остался, не в силах сдвинуться с места — надеялся, что Галина Сергеевна всё же выйдет из кабинета. Скажет, что забирает все свои слова обратно. Скажет, что наткнулась на табель успеваемости нашего класса за начальную школу. Скажет, что увидела меня в первых рядах отличников, идущего в одну ногу с очкастым астматиком Щелкуновым. Скажет, что сожалеет. Что всё это время ошибалась. Что не ожидала узнать о том, что когда-то Сашенька Бельский…

Я слишком поздно понял — она не выйдет. И я останусь для неё пустоголовым выпендрёжником. Тупорылым нефором с крашеной башкой. Авторитетной занозой класса. Она никогда не соизволит посплетничать в учительской. К тому же, наша первая классная руководительница покинула школу несколько лет тому назад. Вряд ли кто-то кроме неё помнил о том, как я старался. Как я корпел над домашними заданиями. Как я прикладывал максимальные усилия для того, чтобы заслужить похвалу от родителей. Или для того, чтобы получить в подарок какую-нибудь глупую игрушку — один хуй, в то время все эти детские радости казались единственной возможностью почувствовать себя счастливым.

В детстве я старался. Я буквально рвал жопу для того, чтобы, блять, просто поверить в себя. Поверить в то, что я действительно способный мальчишка. Что все эти вычурные словечки одноклассников, в форме безжалостной детской травли брошенные в мой адрес, на самом деле ничего не стоили. Я всегда мечтал показать им, что я такой же умный, ничуть не хуже их.

Господи. Какие ебаные воспоминания.

Оборачиваюсь. За моей спиной стоит Лена Астафьева.

— Следующим у нас физика?

— Лен, я по кой хер знаю? Я не смотрел…

Я раззадорен. Астафьева это чувствует.

— Ладно, — Ленка морщится, будто бы я невзначай обидел её своим резким ответом.

Ну… может быть. Может быть и обидел.

— Стой. Я серьёзно не знаю, Лен, — заканчивая, смотрю на неё в попытке установить взаимопонимание.

— Хорошо.

Блондинка кивает, но замирает на месте. Хочет спросить о чём-то другом. Боится. Ещё бы, мы ведь практически не общаемся.

— Что? Заметила, как я в дверь ебашил? — не сдерживаюсь.

Лёгкая ухмылка, невзначай проявившаяся на моём лице, мгновенно вызывает в ней смущение. Щёки Астафьевой покрываются нежно-розовым румянцем, а в глазах пробегает искра приятного удивления — кажется, я прочитал её мысли.

— Угадал? — повторяю, пока она молчит.

Смотрим друг другу в глаза и в коем-то веке улыбаемся. Помнится, в начальной школе мы с Ленкой общались гораздо чаще.

— Зачем Галина Сергеевна тебя звала?

— Думает, я списываю, — озвучивая мысль, я бьюсь подошвой ботинка по деревянной облицовке, ненароком попадая в стену.

— Списываешь? — Астафьева для чего-то переспрашивает, словно не расслышала с первого раза.

— Ага, — коротко бросаю, вновь цокая языком.

— Оу майн гад, господи боже мой, — произносит она, в первом случае для чего-то демонстративно кося под американский акцент, — это так нелепо. Видела бы она тебя в начальной школе…

— Не надо. Не продолжай. Я знаю, о чём ты хочешь сказать.

Она смотрит на меня. Опускаю взгляд. Астафьева хотела заикнуться о том, что… Бог мой кот, она как никто другой помнит о том зажатом лошке. Об отличнике Сашеньке.

— Да, я знаю, что она пиздец как ошибается, — сквозь зубы продолжаю, — но… Да нахер мне всё оно надо.

Пора бы выйти на улицу. Отдышаться. Но для чего-то оборачиваюсь и пиздую прямиком к подоконнику. Путаюсь в занавеске. Одной рукой причёсываю разом взлохматившиеся волосы, другой — поправляю эти спускающиеся с потолка кружева.

Лена подходит ко мне. Вздыхает. Теребит ремешок своей сумки.

— Не переживай.

Держу пари, она помнит начальную школу в более четких деталях. Девчонки всегда запоминают все эти глупые мелочи.

— Слушай, — говорю вдруг я.

— Что?

За углом появляется добродушная гримаса Самвела Барситоняна. Он отвлекает меня:

— Эй, Санёк! Идём курить?

— Погоди, — киваю Самвелу и возвращаюсь к диалогу с Астафьевой, — слушай, Ленка… У тебя случайно не осталось фотографий из начальной школы? С линейки. За первый класс или за второй…

— Разве у тебя нет? Их же всем раздавали.

— Я запамятовал, куда их дел. Слушай, ты не могла бы…

— Принести завтра в школу?

— Нет, не приноси. Сфоткай, пришли… — затем ещё раз оборачиваюсь и киваю Барситоняну, чтобы тот не ушёл без меня, и вновь переключаюсь на Астафьеву, — Лен, на самом деле похуй, у меня нет особой надобности. Если вдруг вспомнишь, то пришли. Если не вспомнишь — и не важно. Ладно… Я погнал.

Лена кивает. Набрасываю рюкзак на одно плечо. Напоследок смотрю ей в глаза.

Идиотские, странные воспоминания. Блондинка Ленка Астафьева, самая обычная девчонка из моего класса. Черная однотонная юбка, бежевая блузка-полурукавка с белым воротничком, ясные бирюзовые глаза, пушистые вьющиеся волосы, спускающиеся чуть ниже плеч.

В начальной школе я был в неё влюблён.

Мы с Самвелом бежим в раздевалку, забираем куртки. Следом нас догоняет Лиманский — он задержался у стенда, фотографировал расписание на завтрашний день. Его уже выставили.

— Ну и чё там у нас на завтра?

— Химия, алгебра, физкультура… — отвечает мне Андрюха.

— Ну чёрт… — Барситонян дотошно мычит.

— Хули ноешь? — спрашиваю.

— Бля, бегать завтра не охота. Я, кажись, мышцу потянул…

— Дак скажешь преподу, ну… — говорит ему Лиманский.

— Берешь пример с Байды? — усмехаюсь.

Егор среди нас всегда был единственным, кто ненавидел физкультуру и постоянно придумывал себе оправдания.

— Кстати, вы с ним до сих пор? — Самвел заминается на конце предложения.

— До сих пор, — я киваю, оглянувшись.

Вдруг Байдавлетов тоже следом идёт и всё подслушивает. Он ведь может.

— Пойдёшь сегодня ко мне? Порубимся в игрушку… — предлагает Лиманский.

— Сегодня? Бля, Андрюх, меня вроде как Ева ждала… Я не знаю, давай решим позже, мне и до дома сгонять нужно.

Андрей кивает.

Вибрирует мобильник. Хрен с ним, проверю чуть позже.

— Кстати, всё хотел спросить… вы каким макаром тогда очутились в Мерзости? — спрашивает Самвел.

— Сестра ходила туда с подружкой. Долгая история.

— Зрелище было такое себе, — добавляю после слов Андрюхи, — ладно, вообще-то охуенно, атмосферненько… Ну, чего ты ржёшь? — подпихиваю плечом Лиманского.

Андрюху рассмешил мой ответ. Он смеётся, кашляет, давится дымом:

— Атмосферненько, говоришь?

— Конечно…

Заливаюсь добрым смехом, вспоминая всеразличных фриков. Вспоминаю короткий разговор с Валеркой, вспоминаю Алису…

— Ну вы, конечно, даёте… Я когда вас там увидел — думал, всё… скатились парни…

— Да хорош, ну… Один раз — не пидорас, — осторожно вставляет Андрюха.

Кстати, постоянно замечаю — перед тем, как обматериться, он всегда понижает громкость голоса.

— Андрюх, ты кого стесняешься? — Самвел будто бы мысли мои читает.

— Он это делает неосознанно. У него рефлекс, — киваю, проглатывая ухмылку, чтобы не спалить шутку раньше времени.

— Рефлекс? — переспрашивает Барситонян.

— Его Ямайка ремнём лупит за каждое матерное слово, вот и привык, — добавляю.

И сразу же сдаюсь — тотчас принимаюсь ржать пуще прежнего.

— Правда? — Самвел начинает смеяться вслед за мной.

— Да, представляешь. Вчера споткнулся об косяк, ругнулся, сеструха услышала. Я ненарочно матюгнулся, она и не поверила. Задница до сих пор болит…

— Бедный Андрюха…

Курящие рядом парни то и дело оборачиваются на нас — а мы хохочем как тюлени, дымом давимся. Еле-еле выравняв сбитое от смеха дыхание, продолжаю слушать парней, затем неспеша достаю мобильник…

Вижу новое сообщение.

ЛЕНА АСТАФЬЕВА: «откопала фотографию в телефоне. только это не первый, это четвертый класс»

И следом прилетает вложение.

Я уже отсюда вижу мутные силуэты своих одноклассников. Нам здесь, должно быть, лет по десять или одиннадцать. Я ещё не открыл снимок, но уже отчего-то напрягся.

— А чё, кстати… я слышал, Валерка там любовь себе нашёл. Сань, он говорил, что ты знаешь эту девчонку. Расскажите, мне же интересно, — невзначай интересуется Барситонян.

— Я… — мысли просто отключаются, я не способен больше дискутировать.

По школе оглушительным рёвом пролетает звонок — мы отчётливо слышим его отсюда. Курильщики постепенно сворачивают лавочку и возвращаются обратно, на уроки.

— Чё, пойдёмте? Сань, не забудь потом рассказать. Валерка вообще ни слова про неё не сказал… — добавляет Барситонян.

— Я… расскажу. Андрюх, идите, я прямо на секунду задержусь…

Они с Самвелом разворачиваются и уходят в школу. А я, оставшись на месте и дождавшись, пока ребята доберутся до крыльца, с полным спокойствием сглатываю и энергично шурую по любимому направлению. Почему только на этой лавке у меня получалось сосредоточиться на своих мыслях? Ненавидел погружаться в размышления на лишних глазах.

Приземляюсь. Облокачиваюсь. Разворачиваю фотку в полном формате.

Детей слишком много, знакомых лиц слишком много. Я приближаю изображение и затем фокусируюсь на каждом из них, медленно перемещаясь по снимку и рассматривая.

О. Это же Щелкунов Колька. Такой же зажатый, странный парень в очках. Тревожные глаза, спрятанные за толстыми круглыми линзами в роговой оправе. Господи, как же мы его тогда называли? Эйнштейн, вроде?

А это Самвел Барситонян. Самый весёлый ребенок. Был смуглее. Тёмноглазый, чернобровый, коротко стриженный армянский мальчишка. Душа класса. Помнится, в детстве он очень любил над всеми по-доброму шутить, прикалываться. Постоянно выдумывал прозвища, даже клички для учителей. Втихаря рассказывал пошлые шуточки.

Хахахахахах… Байда. Бог мой кот, почему на этом снимке он рыжий? Разве он когда-либо был рыжим? Яркие веснушки обсыпали Байдавлетову всё лицо. Сука, бедный Егор. На снимке его голова по соотношению с телом смотрится несимметрично — круглая, большая. Колобок. И взгляд как у недовольного молокососа. Каким в детстве был — таким и остался.

О, Андрюха… с такой несчастной гримасой вместо привычной всем нам добродушной улыбки. Мне кажется, он стыдится этой фотографии. Лиманский здесь такой сонный, с припухлым лицом, будто бы только проснулся. И волосы у него взъерошены, торчком стоят.

Рядом с Лиманским… я. Резко перевожу взгляд в другую часть фотокарточки.

Ленка Астафьева. Милая девочка с двумя белыми косичками. Что-то под рёбрами щекочет от необъяснимой ностальгии, когда я смотрю в её глаза. Я хотел сконцентрироваться на этой мысли и что-нибудь вспомнить, только… был ли в этом особый смысл?

Достаю себе сижку. Поджигаю. Ещё раз мельком осматриваю всю фотографию.

Ближе к левому краю, на корточках внизу сидит лохматый воронёнок. Приближаю снимок. Фокусируюсь на его детском лице. В висках начинает пульсировать. Я приближаю снова, ещё ближе…

Знакомая ухмылка. Полусерьёзный, не по-детски самодостаточный взгляд. Большие карие глаза. Он пристально смотрел в объектив, когда создавался этот снимок. Его цепкий взгляд очень прочно запечатлелся на фотографии.

Тимур Лазарев.

Я прокашливаюсь. Сука. Чувствую жаркий отпечаток в области солнечного сплетения. Я вновь смотрю в его глаза. Такое чувство, будто бы это не я… Будто бы это он глядит на меня. По кой хуй я так редко о нём вспоминал? По какой причине он больше не учится в моём классе? Кажется, у него были проблемы с поведением…

Блокирую телефон. Закрываю глаза.

Всё пытаюсь сконцентрироваться на какой-то мысли.

Помню, поначалу он был в отношении меня очень предвзятым. Может, из-за того поганого случая с его щенком? Что же с ним тогда стало…

«…— Тебе нужна помощь?

— Они… Они преследуют меня… Они…

— Что они сделали?

— Они меня пинали и били кулаками…

— Кто?

— Они… Мои одноклассники… Я уронил щенка Тимура Лазарева… Они знают, что я сюда побежал… Они… Они думают, я нарочно его кинул… Думают, я захотел его убить…

— Бежим! Они тебя не найдут… Я здесь живу… У нас свободный выход на чердак… Можно скрыться у меня…

— Да… Бежим!

— Вот так, сюда… Последний этаж… Осторожно, здесь ступень сломана… Да… Подожди, я придержу…

— Спасибо тебе…

— Да не за что…

— Меня зовут Саша…

— Привет, Саша. Меня зовут Влад…»

После урока мне позвонила Ева.

Беркут предпочла встретиться со мной на пирсе. В последний раз мы приходили туда месяц или два назад в компании с Андреем и Ямайкой. В то время мы ещё общались с Байдавлетовым. Помнится, он тоже был с нами.

Добираюсь до пирса. Забираюсь на полуразрушенное заброшенное здание, а Беркут уже поджидает меня наверху, на крыше. Каждый раз по-новому влюбляюсь в этот бессовестно манящий вид на реку. Веет приятной прохладой, ветер волнует воду, волны несчастно бьются о бетонную крепость внизу — я нагибаюсь, заглядываю туда и любуюсь, поджигая третью за день сигарету.

— Какой кайф, правда же? — кажется, Беркут чувствует то же самое.

— Да, — отвечаю тихонько, полушёпотом.

Затем подхожу к ней, приземляюсь рядом. Ева обнимает меня.

— Жаль, у меня нет ещё одного пакета. Здесь грязно, но у меня был только один пакет…

— Плевать, всё равно стирать их сегодня буду, — намекаю про свои джинсы.

Обнимая, Ева забирается холодными пальцами под мою куртку, под рубашку — ей доставляет удовольствие прикасаться ко мне под одеждой.

— Хочу сделать то же самое.

— Делай.

— Замёрзнешь. У меня руки ледяные.

Ева смеётся. Она оборачивается и хочет меня поцеловать. Я поддаюсь и решительно тянусь к её губам, однако… Беркут принимается дразниться.

— А, вот значит как? — я небрежно усмехаюсь, отклоняюсь в сторону и делаю затяжку.

— Ага, — она самодовольно подмигивает.

Но, чёрт возьми, всё равно не может долго ломаться — ловит тонкими пальцами мой подбородок, тянет к себе. Выпускаю непритворную усмешку, приходится вновь обернуться, чуть было не роняю сигарету — и Беркут дарит мне свой первый за сегодня поцелуй, а затем принимается целовать меня и в лоб, и в нос, и в щёки…

— Что с тобой сегодня?

— У меня замечательное настроение.

Говорят, что самый охуенный период отношений заканчивается через месяц. У нас с Беркут на счету уже четвертый или пятый, и ни разу не всплывало чувства, будто бы что-то между нами способно угаснуть. Этот период всё никак не заканчивается. Ева для меня — всё тот же ласковый ангел.

Перехватываю её нежные руки, чтобы скрестить наши пальцы. Она закидывает свои ножки ко мне на коленки. Маленькая девочка. Я не перестаю наслаждаться её присутствием, очертаниями её прелестного лица… Лёгкая, живая, настоящая.