for what it is worth (1/1)

There's something happening hereWhat it is ain't exactly clearThere's a man with a gun over thereTelling me I got to beware— Раньше я боялась своего лица. — А сейчас? — Не понимаю почему. Джульетта смотрит на свое отражение так пристально, словно ожидает, что оно вот-вот оживет. Себастьяну это знакомо — он тоже смотрел на себя и ждал, что двойник в зеркале ему все расскажет: кто он, откуда, как он (они) здесь оказался. А потом приходил Андерсон и клал руку на его плечо. Уводил прочь от сомнений, от вопросов, гнал восвояси всех демонов (потому что даже Себастьяновы черти не могли тягаться с теми, что жили в аквамариновых глазах – прятались куда подальше, чтобы их не разорвали на куски). Руки на плечах и спокойное тихое (нужное) ?хорошая работа, сынок, я горжусь тобой?. И тела-тела-тела-тела мертвые и полуживые. Кровь на ножах из хромированной стали, отпечатки на бетонном полу (она (кто?) назвала бы цвет венецианским красным). Одобрение (а не страх) в глазах единственно важного человека. А в голове ?наконец-то наконец-то наконец-то?. Себастьян смотрел в глаза Андерсона и был в безопасности, был нужен, был любим, а не ненавидим. Себастьян смотрел в глаза Андерсона и подчинялся. Принимал с его рук дом, принимал свободу, принимал свою цель, четкость структуры своей новой жизни, свое предназначение. Позволял Дьяволу стать центром своего мира, наполнить себя заново смыслом, наглухо забетонировать единственное напоминание о прошлой жизни — черную дыру в груди, которая образовалась внутри из-за боли и предательства. Себастьяну хочется, чтобы Джульетта почувствовала то же. ***Наблюдать за ней, за тем, как внутри прорастают первые ростки доверия и верности к Андерсону, это все равно, что наблюдать за собой со стороны. Джульетта, как и он, не мокрая глина с которой можно лепить, что тебе вздумается, не кусок мрамора и даже не папье-маше. Джульетта, как и он — наполовину собранный пазл, не доведенная до конца головоломка, ребус, в котором перепутали символы. Но Андерсон всегда был хорош в решении сложных задач, поэтому он находит к ней ключ так же, как когда-то нашел его к Себастьяну — он дает им чувство принадлежности и избавляет от боли. Это связывает сильнее любых кровных уз. Себастьян замечает, что она меняется — неуловимо, если не знать, куда смотреть, но ощутимо, если наблюдаешь за ней долгое время (полтора года — это долгий срок, так надолго рядом с Андерсоном не задерживался еще никто, кроме него самого). Врачи и психиатры в белых халатах с хирургической точностью снимают с нее слой страхов и надежд, оставляют только белое голодное нутро. Нутро пульсирующее жаждой крови и безумием, прячущимся на самом дне ее красивых сине-зеленых глаз. Она осваивает искусство рисования кровью, постигает правила игры на инструментах войны. Показывает себя блестящей ученицей. Джульетта заслуживает свое место за столом отрубленными головами мятежников, которые, словно кошка — трупы мышей, приносит на порог их дома. Андерсон говорит, что гордится ею, но никогда не называет дочерью. Андерсон говорит, что гордится ими обоими и Себастьян не чувствует внутри ревности. *** Себастьян в бою предпочитает ножи. Джульетта говорит, что от вида лезвий ей становится нехорошо — рассказывает ему какую-то историю из нового детства. На каждое ее ?не люблю? находится причина. Кусок фальшивого детства, фальшивой семьи, фальшивого опыта, фальшивых воспоминаний. Этих историй\отговорок\причин в ней накапливается на целую жизнь. Они выстраивают в логичную цепочку, как верные оловянные солдатики и лепят новую Джульетту. Джульетту, из жизни которой пропадает психбольница, зато появляется балетная школа мадам Гаяр. Джульетту из жизни которой пропадают родители, сдавшие ее властям, но появляется старшая сестра — Эммалин. Джульетту, какой она нужна Андерсону (как и Себастьян). Джульетту, которой нет равный в убийствах (как и Себастьяну). Джульетту, которая не человек даже, а живое оружие (как и Себастьян). Джульетту, которая не мыслит себя без одобрения Андерсона (как и Себастьян). Джульетту — зеркальное отражение Себастьяна.(когда-то Баш так называл человека, которого ненавидел, но теперь все совсем другое — будто кто-то правильно переписал строчки его судьбы, так что Джульетту ненавидеть не хочется, да и не за что, ведь Андерсон любит своих верных чудовищ одинаково сильно, а конфеты-привилегии всегда делятся поровну — она никогда не пытается забрать больше нужного)Иногда Себастьян наблюдает за ней (за ними) и ему хочется спросить, понимает ли она что с ней делают? Осознает ли, что ей на самом деле лгут? Что ее обманывают? Обводят вокруг пальца? Понимает ли, откуда берутся эти синяки и ожоги на нежной коже висков? Понимает ли, что ей подмешивают лекарства в любимый бергамотовый чай? Осознает ли, что за каждым ее шагом следят? Осознает ли, что ее выстраивают заново, словно конструктор? Осознает ли, что она внутри огромной паучьей сетки и что никто не выпустит ее из этих нитей живой? У него в комнате (камере) все еще лежит папка, где есть дело настоящей Джульетты Феррарс. Хотя, по-хорошему, ему надо было бы ее сжечь, чтобы не было и малейшего шанса на то, что девчонка узнает правду. Не потому что опасно, не потому что она может сорваться или разозлится, или захочет сбежать, а чтобы уничтожить то, что может причинить ей серьезный вред. Когда Себастьян наконец-то избавляется от возможных напоминаний (заливает пепел соленой водой, выбрасывает все прочь, на самое дно Атлантического океана; хоронит в безымянных могилах тех, кто знал ее в прошлой жизни), Андерсон улыбается одобрительно. — Хорошая работа, сынок, я горжусь тобой. ***В жизни Джульетты перманентные фигуры — Андерсон и Себастьян. Все остальные — мимолетны и не стоят того, чтобы запоминать ни имена, ни лица. Она и не запоминает. Ей уютно в искусно сплетенном паучьем коконе. Ей хорошо внутри шелковых простыней и электрических разрядов, которые каждый раз по вискам — стирают ее прошлое. Ей тепло от сказок о войне и дорогого столетнего виски, которое воруется с личных запасов Андерсона с завидной регулярностью. Ей больше не болит, а за это можно продать душу не то что Дьяволу, а ему. Адские псы, верные до гроба своему хозяину, истинно верующие, приносящие на алтарь злого бога кровавые жертвы, вот кто они такие. Убивающие и умирающие во имя его. Себастьяну умирать не впервые. Ей — тоже. Шрамы не дают забыть, как бы не хотелось, как бы не старались. — Не думала, что такое возможно. Чтобы можно было прикоснутся к человеку и не убить его.Хочется ответить, что они ведь совсем не люди. Но так ли важно сохранять человечность здесь? Среди руин цивилизованного мира? Она сидит на полу тренировочного зала, после драки потирает ушибленное плечо. Оборачивается к нему внезапно, тянется левой рукой – ладонь узкая, пальцы длинные, пара свежих царапин на коже от недавнего неудачного общения с винтовкой – касается лица. Себастьян так и застывает от этого. Сбит с толку, сбит с мыслей – и напасть нельзя, потому что нет никакой опасности, и шарахаться от нее прочь не хочется, хоть и знает, что она убить может (сам ведь научил). Поэтому и замер, будто каменный, только кадык вверх-вниз, вверх-вниз – выдает волнение. И еще пульс скачет. Видимо, она решает что-то для себя, подползает ближе (так приближаются к раненным хищным зверям – медленно и как можно тише – чтобы не спровоцировать агрессию), а потом сворачивается под боком, положив голову ему на колени. Кошку напоминает: те тоже ищут место потеплее, чтобы улечься спать. — Теплый какой, — бормочет, но острый слух Себастьяна улавливает даже тихий вздох после слов. Он все еще не знает, что делать, поэтому просто накрывает ладонью наливающийся синяк у нее на плече. Наверное, это должно означать жест поддержки. Или доверия. Или просто прикосновение. Ей (им) же этого не хватало все время? Ей (им) же в этом отказывали в родительском доме? Плохо вспоминать прошлую жизнь. Он все вычистил — никаких следов, никаких упоминаний, никаких рапортов (полицейские, медперсонал, учителя, одноклассники — много-много трупов, но теперь точно никто никогда ничего не расскажет). Осталось только самому выбросить из головы девочку, которую кормили ?паксилом? с двенадцати лет. Ведь она тоже мертва, разрезана на мелкие куски и захоронена в глубинах памяти Джульетты — даже если захочет, то не сможет собрать. Никто не сможет. Себастьян решает, что лучше будет что-то ей рассказать, чем пытаться самому разобраться в странном скребущем чувстве внутри грудной клетки. Там, где трещит по швам, залитая бетоном черная дыра. *** — Спасибо, что сжег их.Она улыбается, протягивая Себастьяну стакан с виски (они в комнате, где полки заставлены бутылками с алкоголем — причуда Андерсона, персонально спроектированное Чистилище: темное, угнетающее, куда пускают словно в исповедальню, только если чувствуешь, что готов сорваться). Подлинник Страшного Суда Босха смотрит на них десятками лиц. Но они (Джульетта и Себастьян) привыкшие к холоду глаз Андерсона, не боятся ни доброго взгляда Иисуса и его святых, ни угрожающе раскрытой пасти Люцифера и его демонов. — Ты бы сделала для меня то же самое.Кажется они впервые хоронят свое прошлое официально. Запивают собственные могилы молча и не чокаясь. Как и гласит традиция. Желание не знать у них с Джульеттой на двоих. ***Джульетта стоит среди трупов повстанцев, вся испачканная в саже и чужой крови, среди обломков подземного города, который пал от ее руки. Под ее босыми ногами разливается кровавое море, пачкает загрубевшие ступни. Джульетта добивает последнего выжившего, вырывает ему из груди сердце, мажет чужой кровью по своим ладоням. Кровавая перчатка облегает ее руку второй кожей. Она улыбается загадочнее Моны Лизы слыша Андерсоново ?Даже не пришлось прыгать со скалы, как я посмотрю?. Себастьяну даже не хочется спрашивать о чем он, Себастьян не может отвести от нее взгляда, Себастьян улыбается, Себастьян любуется, Себастьян гордится, Себастьян проваливается в глубокую черную яму, ведь он уже видел это: кровавое море, трупы, умирающий мир у ног, хаос сотворенный такими же нежными женскими ладонями. Видел-видел-видел-видел ее. Правда глаза были зелеными, цвета тропических мхов, а не Альборанового моря. Но она тоже улыбалась. Ему. Она тоже была. Его. Всегда была его.Себастьяну кажется, что все, наконец-то, становится на свои места. Укореняется в его жизни. Приходит в норму. Окончательно становится таким, каким он всегда хотел его видеть. И, Боже, смерть стоила того, чтобы увидеть сновидение воплощенным в жизнь. Ведь в реальности оно оказывается еще прекрасней. Он подает руку, чтобы помочь Джульетте выбраться из котла. Не отпускает ее окровавленных липких ладоней, переплетает их пальцы вместе (он не посмеет повторить ошибку прошлого, не упустит ее, не потеряет снова). Они стоят (вместе-вместе-вместе) на самом краю ямы, под ними три сотни убитых людей, под ним разруха и угасший луч надежды обычных людей. — Как же долго я тебя ждал. — Вырывается изо рта непроизвольно. Едва заметных шепот, который не услышит никто кроме нее.В ее глазах (таких красивых, таких безумных, таких родных) горит то же самое понимание. Джульетта видит, Джульетта понимает, Джульетта принимает его (их). — Хорошая работа, дети, я горжусь вами.Себастьян улыбается зеркально отражая улыбку Джульетты. Они отвечают вместе, синхронно, словно одно сознание разделенное на два совершенных начала: — Спасибо, отец.