Пролог (1/1)

Музыка смолкла, а в его объятиях плачет ребёнок.Она умерла, но мир продолжает быть. Тёмное море, луна над головой, плеск прибоя. Промозглый туман, липнущий к ногам. Шум и огни парка. Глухие рыдания мужчины, застывшего на коленях рядом с ней.Она умерла, и вязь звуков вокруг больше не складывается в мелодию.Она умерла, и это он, он на самом деле убил её.А их сын его обнимает. Почему-то не ненавидит — а стоило бы.

Сын… Всё, что у него осталось. Хрупкое, прекрасное создание, которому он так хочет помочь — и не может. Не может спасти от этой боли.От боли и пустоты. И холода в груди. Даже слёз нет.Волны бьются, бьются о берег. Навязчивый, пустой, бессмысленный звук, на котором, впрочем, можно сосредоточиться — и остановить изнурительный, как в лихорадке, поток мыслей.Не думать, не чувствовать… Хотя бы ещё мгновение. И ещё.Детские всхлипы. Шорох рядом — виконт поднялся с колен, но всё равно смотрит.А он не может смотреть.Кристина, его Кристина… Снова потерянная, снова ушедшая. Туманная ночь забрала её, навсегда.И только он, он один в этом виноват.Холодный, солёный воздух. Воздух, от которого в груди всё стынет, сводит болью. Как боль и холод могут терзать сердце одновременно?В его жизни было много боли, но всё прежнее блекнет в сравнении с этим.Взвыть бы, разбить кулаки в кровь о мокрый камень пирса. Шагнуть в тёмное море, в эту горько-солёную бездну, исчезнуть в холодной глубине, словно в водах Стикса. Перестать быть вслед за ней.Но ребёнок в его объятиях…Он неловко гладит подрагивающие плечи сына, прижимает его к себе — или сам отчаянно цепляется за мальчика?Глупая, жестокая насмешка — взрывы фейерверков в пустом тёмном небе. Отвратительный вой толпы. Женские голоса совсем рядом. </i>Не те</i> голоса.Три женщины спешат к ним. Три женщины — и незнакомый мужчина. Невысокий, с чемоданчиком.Врач? Что теперь здесь делать врачу?Виконт оборачивается на шаги, Густав тоже поднимает голову. Флэк говорит что-то, но врач, не дослушав, спешит к Кристине. Мадам Жири и Мэг застывают рядом.Стук тяжести о землю, сухое щёлканье замка.Он осторожно отпускает ребёнка и тоже бросается к ней. Возможно ли?.. Страшно поверить надежде — но он, конечно, верит. Глупец, неисправимый глупец! Он опускается на колени и смотрит на врача, суетящегося по другую сторону от Кристины. Кристина…Такой нежный её профиль, тонкие пальцы — на безымянном теперь его кольцо, — локоны вьются, как причудливые цветы. Прекрасная, спокойная…Так чудовищно больно в груди. Так трудно продолжать дышать.Бледный лунный блик от зеркальца в руках врача. Запотеет ли оно? Не солжёт ли в ночном тумане?Невыносимо ждать вердикта, и он, прикрыв глаза, напрягает весь свой слух — ведь слух куда вернее зрения. Неужели он ошибся, зря поверил в самое страшное? Зря поверила она?Проклятый прибой, проклятый парк, проклятый шум крови в ушах!.. И всё же — ему кажется, что он различает слабое, как шелест паутины на ветру, дыхание.— Она жива!Голос невысокого, пухлого врача оказывается неожиданно низким и звучным. Да каким бы он ни был — никакая музыка в мире с ним сейчас не сравнится.— Жива. — Врач поднимает голову и отчего-то смотрит именно на него. — Повезло: лёгкое не задето. Но надо спешить — отвезти её в госпиталь.Он не успевает позвать — Флэк уже рядом. Умница, какая она умница! Слушает его, кивает и растворяется в темноте. Врач возится с Кристиной: осторожно снимает с неё пальто — он помогает, придерживая её за плечи, — и осматривает раны: их две, окровавленная под грудью и едва заметная на спине. Почему, ну почему эти проклятые раны — не в его собственной груди?Врач кивает будто самому себе.— Держите крепче. Осторожно.Тонкая ткань блузки скользит под пальцами, под ней ощущается живое тепло — пока ещё ощущается. Тяжесть головы на его локте — нежные кудри рассыпались по рукаву фрака. Шаги за спиной, бормотание проклятого виконта, мешающее вслушиваться в её дыхание.Каждая секунда пронзает ужасом — пока до него не доносится новый её вдох.Шелест, шорох — в руках врача полоски белой ткани. Куски потолще — прижимает к ранам, а затем осторожно, но очень ловко перевязывает теми, что потоньше, Кристину под грудью, скрывая кровавое пятно. Её ресницы подрагивают, дыхание становится чаще, и его сердце пропускает удар.Тепло чьей-то ладони на плече — маленькой, лёгкой ладони. Густав. Он не может обнять сына сейчас, но может обернуться, стараясь не потревожить Кристину, и взглянуть в детские испуганные глаза — светлые до прозрачности, как у матери. И кивнуть — надеясь, что ободряюще.Дрожат, дрожат в холодном воздухе отзвуки чужих вздохов и перешёптываний, вплетаются в тревожную мелодию прибоя. Где же Флэк? Надо спешить, спешить! Время сейчас слишком драгоценно…Вдох, выдох, вдох. Как же громко он дышит! Нужно сдержаннее, тише, поверхностнее — так, чтобы звук собственного дыхания не заглушал её.Наконец шаги из темноты — снова три силуэта. Трое тех, кто беззаветно ему предан и на кого он может положиться почти как на самого себя — или, возможно, даже вернее, чем на себя.— Мастер! — Низкий, глубокий голос Скуэлча перекрывает рокочущий рёв ?Фантазмы?. — Мы подготовили карету и носилки. — Действительно, в его огромных руках белеет что-то, соединяющее две длинных палки. Фрики подходят ближе, врач освобождает место, и они кладут носилки на глухо скрипнувший песок.Он мягко высвобождает плечо из ладони Густава и осторожно — руки предательски дрожат — укладывает Кристину на светлую ткань. Едва заставляет себя отпустить её — и подняться.Подняться — и встретиться взглядом с виконтом. Едкий привкус вины, словно кровь, растекается во рту. ?Твой Ангел Музыки присмотрит за тобой теперь?. Как же плохо он присмотрел…По обе стороны от носилок они становятся почти одновременно.Какая она лёгкая, невозможно хрупкая…Путь до ворот ?Фантазмы?, где ждёт карета, мучительно долог. Быстрее, ещё быстрее, почти перейти на бег — нет, быстрее уже нельзя. Что ж, по крайней мере, дорога их лежит не через грохочущий парк, не через шумную толпу. Треск, грохот, вспышки… дым и ослепительный свет. Отблески этого света пляшут по лицу Кристины, лживой лаской скользят по щекам. Густав бежит рядом, глядя только на неё. Если споткнётся… Нет, не споткнётся — Флэк вовремя берёт его за руку.Сердцу трудно биться, увязнув в липком страхе — он слишком далеко и слишком много звуков вокруг, чтобы по-прежнему слышать её дыхание.Скорее, скорее…Они скользят по тёмной дороге как тени… как призраки.Вот и карета. Переливается, искрится в отсветах пламени парка. Скуэлч ловко запрыгивает на место возницы. Носилкам в карете не поместиться— придётся потревожить Кристину, взяв её на руки. Не поместиться всем им — он кивает сыну и, поколебавшись, виконту. Он тоже имеет право…Мэг подаётся вперёд, но мать удерживает её за локоть, покачав головой и что-то шепнув на ухо.Врач помогает им с виконтом осторожно, бережно устроить Кристину в карете. Она вновь лежит в его руках, в его объятиях — и он слышит, слышит её тихие вдохи, и весь смысл этого мира сейчас заключён в них. Виконт неловко обнимает Густава — потревоженной змеёй шипит в груди неуместная ревность. Врач высовывает голову в окно и велит трогаться.Скрип колёс, тихое постукивание. Ехать, к счастью, недалеко. Но всё равно — непозволительно, чудовищно долго.Хочется закрыть глаза, но это слишком страшно — если он закроет их, если перестанет видеть её хоть на минуту — то снова потеряет, не удержит на грани подступающего мрака.Вдох, выдох, вдох. Нежные приоткрытые губы, трепещущие тени ресниц на щеках. Мягкие пряди волос скользят под пальцами — или это его руки так дрожат?Кристина, его Кристина. Живая Кристина. Пока живая — усилием воли он обрывает эту мысль.Вдох, выдох, вдох…